Уходим в столовую. Лев Николаевич завтракает. И опять видно, какой он старик: жует медленно, долго, на обе стороны: кажется, борода и нос тоже жуют.
Разговор сразу вернулся к попытке "экспроприации" у Андрея Львовича. Собственно, нет разговора, но Софья Андреевна и Андрей Львович усердно вызывают Льва Николаевича на разговор. Опять черкесы, "звери без души", стражники, непротивление злу. Говорит больше всех Софья Андреевна.
-- Ты,-- обращается она к Льву Николаевичу,-- вот ничего не говоришь о том, что они могли убить управляющего, Ванечку -- его сына (а он у него один),-- Андрюшу, детей... Ты всегда на стороне этих мужиков и зверей, а о тех, в кого они стреляют, ты не думаешь...
И долго, и утомительно до неловкости она повторяет одно и то же.
Лев Николаевич сначала только повторял:
-- Да, да... вот какая беда случилась.
Потом стал говорить. По-старчески тихо, мягко, как-то особенно терпимо и обстоятельно, как будто в первый раз ему приходится объяснять все это ребенку, который не понимает чего-то самого важного и нужного и в первый раз пришел спросить об этом Толстого,-- отвечает он Софье Андреевне. А она -- опять не могу не вспомнить барыню из "Плодов просвещения",-- беспрестанно перебивает его и, в сущности, не слушает.
Есть что-то непередаваемое в манере говорить Толстого. Она обезоруживает противника и спорящего не словами, не доводами, хотя они всегда терпеливо обоснованы и все даются по существу, но самой терпимостью, простым спокойствием, какой-то мягкой и решительной уверенностью в правоте истины, которую должны же все понять, которая так очевидна. Я не знаю лучшего слова, передающего самую основу бесед Толстого, как пушкинское слово "уверчивость". Его речи уверчивы. Тот, кто поймет, что значит это редкое слово, тот поймет, как говорит Толстой.
-- Есть только два средства заставить людей не насильничать, не воровать и не убивать,-- говорит Лев Николаевич. -- Один способ -- средство страха -- способ ненадежный. Другой -- внутреннее сознание людей, что убивать и совершать насилия грешно,-- единственно верный.
Софья Андреевна не слушает и снова спрашивает, что же делать с этими "зверями", жуликами, экспроприаторами, революционерами? И Лев Николаевич опять терпелива повторяет все, что он только что говорил. На этот раз он начинает в обратном порядке. Он говорит, что из двух способов уничтожить насилие первый -- это пробуждение нравственного сознания... На этот раз Софья Андреевна не дает ему договорить, восклицая: