-- Нет, отчего же? Я прочел два рассказа и стихи. Сумасшедший дом.
Я просмотрел потом ту книжку "Русской мысли", которую читал Лев Николаевич. По словам Александры Львовны, Лев Николаевич "по своему обычаю читать такие произведения" (ее выражение) прочел повесть Ропшина {В. Ропшин -- литературный псевдоним Б. В. Савинкова, одного из лидеров партии эсеров. Участвовал в убийствах министра внутренних дел В. К. Плеве, московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. В 1909 году опубликовал роман "Конь бледный", главная мысль которого в том, что якобы всякий революционный протест, всякое революционное действие бессмысленно, бесцельно и безнравственно. В дальнейшем Б. В. Савинков встал на путь открытой борьбы с Советской властью. (Примеч. ред.)} кусками, идя от конца к началу. Читая, он отметил те 319 пропусков, пустых мест, "ну" и проч., которые так его возмутили. О повести он сказал еще, что Ропшин пытается дать своим героям, революционерам, религиозную основу их деятельности: это очень характерно.
-- Он сознает, стало быть, что в самой деятельности его революционеров нет никакой основы.
Рассказ, прочитанный Толстым,-- "Белая березка" Ф. Сологуба. На нем очень интересные обильные отметки Льва Николаевича. Они уясняют требования Толстого к языку. Он подчеркнул все слова и выражения, которые ему не нравятся. Несомненно, ему не нравится и самый сюжет рассказа: некий мальчик Сережа любит какую-то девочку. Его дразнят этой любовью. Особенно дразнит румяная кузина Лиза. Он обнимает белую березку в саду и шепчет ей слова любви. Сологуб пишет: "Легкое трепетание пробежало по тонкому телу березы, зашелестели веселые, невинные листочки нарядного деревца, и туманивший голову запах, сладкий запах северной белой березы нежно обвеял мальчика".
Толстой недовольно подчеркнул эпитеты к "листочкам" -- невинные, к березе северная; они излишни: все листочки -- невинны, виновных листочков не бывает; все березы -- северные -- южных нет. Сологуб рассказывает про Сережу: "Он ушел в свою тесную каморку наверху, сел у окна и глядел на розоватое, странное и милое небо". Толстой зачеркивает "странное"; если всеми видимое и всем ведомое небо -- странно, то что же тогда не странно в мире? Вот к мальчику пришла кузина Лиза, символизирующая у Сологуба жизнь. "Уж он предчувствует, что не с добром пришла. И когда же с добром приходит она, румяная и дебелая?.. Ласково спрашивает Лиза: -- Милый. Лежишь, встать не можешь?.." "Румяная и дебелая" -- сколько раз Сологуб прилагал этот эпитет к слову жизнь (или к олицетворениям ее): Толстой с неудовольствием зачеркивает "дебелая" и выкидывает приторное обращение "Милый". "Ночь. Спали так спокойно все деревья в саду и заслушались. Заслушались. Замечтались". Все это описание деревьев ночью зачеркнул Толстой: ему, великому реалисту, несносен сологубовский импрессионизм ритмических повторений. Объясняясь в любви, Сережа говорит березке: "Веточки раскрылись, в простор потянулись, листочками покрылись". Толстой заключает эту фразу знаком вопроса. "Примкнул к ней Сережа. Обнял руками ее тонкий ствол" -- недовольно отмечает Толстой и эту фразу. К концу рассказа его недовольство явно возрастает. Сережа "прижался к нежной коре" березки, "замер в сладком восторге". "Две жизни сплелись и трепетали, и пылали пламенем любви и восторга, и вкушали горькую безнадежность ласк". Эту столь характерную для Сологуба "горькую безнадежность ласк" Толстой сопровождает пометкой: "Бред полный". Приходит смерть. Она спрашивает березку: "Чего же ты хочешь?" Истекая сладким соком, шептала белая березка: "Только мгновения! Темен быт, и тяжки оковы существования,-- о, дай мне только одно пламенное мгновение!" И с воплем безумного счастья упали на землю, умирая, два трепетно холодеющие тела". Этот до крайности типичный для творчества Сологуба эпилог, эта жалоба: "темен быт, и тяжки оковы существования" -- встречает самую суровую оценку со стороны Толстого: "полное сумасшествие" {Вчитываясь теперь в эти отметы Толстого, вижу, что он зачеркнул все особенности языка и слога Сологуба, сурово поставил крест над всем его творчеством. (Примеч. 1928 г.)}.
Беседа с мужиком наталкивает Льва Николаевича на мысли о современном положении деревни, об отрубных участках, покровительствуемых правительством Столыпина, о праве отца передавать землю помимо желания сына и выходить из общины и т. д. Он относится совершенно отрицательно и к насаждению отрубных хозяйств, и к этому праву продажи земли, и к проводимому правительством разрушению общины. Заходит речь о народном пьянстве, о депутате Государственной думы М. Д. Челышеве, известном своею борьбою с народным пьянством, и о придуманных им ярлыках. Эти ярлыки, указывающие на вред вина как яда, должны быть прилепляемы, по мысли Челышева, к каждой бутылке водки, выпускаемой в продажу. К составлению текста этих ярлыков Челышев привлек Толстого. Лев Николаевич хочет дать составленный им ярлык и своему недавнему собеседнику мужику, который и курит, но Лев Николаевич надеется, что перестанет. Ярлык не удается отыскать в бумагах. И опять Толстой заводит речь о "сумасшедшем доме" современной литературы.
-- Андреев их всех талантливее в этом сумасшедшем доме. Оттого у него такой успех.
И от "сумасшедшей литературы" переходит к другому "сумасшедшему" -- к городу и городской жизни. Лев Николаевич с ужасом говорит о ней. Недавний двукратный проезд его через Москву столкнул его, давно не покидавшего яснополянских полей, лицом к лицу сгородом,-- и он весь охвачен своей давней, еще более окрепшей нелюбовью к городской цивилизации, к шуму, суете и ложной занятости современного города. Все, что он видел в Москве в эти проезды через нее,-- весь рост Москвы как города: многоэтажные дома, трамваи, автомобили, неудержимый людской поток, стремящийся по улицам к центру,-- все эти формы городской цивилизации неприятны ему, и жизнь, протекающая в этих формах, кажется ему глубоко ложной и безумной. И, сочувственно улыбаясь, он, счастливый тем, что ни этого шума, ни этого вопля города не доносится в окна, говорит мне, жалея меня:
-- А вот вам завтра возвращаться в этот сумасшедший дом.
Я взглядываю на него. В манерах Толстого говорить и ходить, в его движениях, во всем есть что-то бесконечно спокойное и чуждое нашей городской суетливости с ее беспрерывными сменами впечатлений и действий.