-- Прочту, непременно прочту,-- отзывается Лев Николаевич.-- Только горе, что он -- ученый. Ох, эти ученые! Это ведь не шутка, Сергей Николаевич, что он -- ученый! -- внезапно обращается он ко мне, улыбаясь. Берет свою новую книжку "На каждый день. Июль" и читает оттуда рассуждение Лихтенберга, современника Канта:
-- "Изучение естественной истории дошло, наконец, в Германии до безумия. Хотя для Бога человек и насекомое -- равноценны, однако для нашего разума это не так. Как много должен человек привести в порядок, прежде чем он дойдет до птиц и мотыльков! Изучи свою душу, приучи свой ум к осторожности в суждениях и сердце к миролюбию. Научись познавать человека и вооружись мужеством говорить правду на благо твоих ближних. Навостри ум свой математикой, если не найдешь для этого никакого средства; остерегайся только классификации букашек, поверхностное знание которой совершенно бесполезно, а точное уводит в бесконечность. "Но Бог бесконечен в насекомых также, как в солнце",-- скажешь ты. Я охотно признаю это. Он неизмерим и в песке морском, разновидностей которого еще никто не систематизировал. Если ты не чувствуешь особенного призвания ловить жемчуг в тех странах, где этот песок находится, оставайся здесь и возделывай свое поле: оно требует всего твоего прилежания; и не забывай, что вместимость твоего мозга конечна. Там, где сидит какая-нибудь история бабочки, нашлось бы, может быть, место для мыслей мудрецов, которые могли бы вдохновлять тебя". С любовью, медленно читает Лев Николаевич дорогие ему мысли.
-- "Научись познавать человека, изучи свою душу, приучи свой ум к осторожности в суждениях, сердце к миролюбию!"
Он это совсем не читает, он говорит это: кажется, он кого-то ласково увещевает.
-- "Там, где сидит история бабочки, нашлось бы место для мыслей мудрецов"...-- опять говорит он с сокрушением, со скорбью о том, что вместо возможного богатства человек довольствуется нищетой. И кажется: не нам с Иваном Ивановичем, в тесной комнате, в тихий вечерний час говорит последний мудрец, скорбящий о том, что гибнет вселенская мудрость, та мудрость, которая нужна, не философу одному, а говорит он это всем, говорит огромному несчастному, "сумасшедшему дому", который сам лишил себя вдохновения высоких мыслей и вечной правды, предпочтя им жалкую, ненужную "историю бабочки".
Прочел неторопливо и благоговейно,-- и роется спешно в "Энциклопедическом словаре", ищет, нашел, дает мне:
-- Вот прочтите.
Читаю вслух резко отчеркнутое карандашом место о том, что знали в науке 14 тысяч особей вида muscidae, затем узнали 16 тысяч, потом еще столько-то узнал какой-то ученый {К сожалению, я не мог выписать тогда этого места из Словаря Брокгауза и оттого, может быть, путаю цифры и названия. В экземпляре словаря, хранящемся в Ясной Поляне, конечно, хранится отметка Льва Николаевича в соответствующем томе. (Примеч. 1928 г.)}. Лев Николаевич хитро улыбается.
Я рассказываю ему, как Бернарден де Сен-Пьер задумал описать всесторонне одно земляничное растение и пришел к заключению, что для того, чтобы изобразить все условия жизни и развития земляники, надо исследовать все влияния почвы, климата, страны, затронуть все опытные науки,-- иначе говоря, описать весь мир.
И. И. Горбунов замечает: