1909 г.
III
Я уже сказал, что меньше всего уложилось в мою запись 1909 года впечатление от лица и речи Льва Николаевича. Это впечатление было огромно -- и не могу не попытаться его здесь выразить: оно живо во мне и посейчас.
Из слов же Льва Николаевича не могу понять, как я мог пропустить в своей записи его ответы на три мои вопроса, заданные ему в один из разговоров с ним. Они у меня уцелели в записи 1913 года.
Я спросил Льва Николаевича, какое произведение русской художественной прозы он считает наиболее совершенным в чисто художественном отношении. Он, не задумываясь, ответил:
-- "Тамань". Это совершенство. Я видел снимок с рукописи: она вся до того исчерчена, что ничего нельзя разобрать. В повести нет ни одного лишнего слова, ничего, ни одной запятой нельзя ни прибавить, ни убавить. Так еще писал только Пушкин.
-- А Толстой? -- спросил я, сдерживая улыбку.
-- Не так,-- улыбнулся Лев Николаевич.
И я задал третий вопрос: какое из своих произведений он считает лучшим с чисто художественной точки зрения? Он ответил:
-- "Бог правду видит, да не скоро скажет" {Из разговоров с Софьей Андреевной я упомянул уже про ее рассказ о Гаршине. Мы с ней говорили еще о Фете; она была тонкой ценительницей его поэзии и личности. И я тогда же подумал: "Вот кому женой она должна бы быть: Фету! То же совмещение -- отнюдь не соединение поэзии и хозяйственности: поэзия -- сама по себе, практическая сторона жизни -- тоже сама по себе".}.