Но суровая требовательность к себе как к писателю (все равно, что бы ни писалось: "Война и мир" или "Не могу молчать") привычно требовала, чтобы эти мысли и чувства еще и еще раз оперлись о крепкую почву подлинной действительности. Великому знатоку человеческой души нужно было знать, как переживают смертную казнь и приговоренные к ней, и свидетели ее. Вот почему ему нужно было прочесть целый ряд описаний смертных казней для того, чтобы написать пламенное воззвание "Не могу молчать", так же как нужно было прочесть целые горы исторических книг и мемуаров, чтобы написать роман "Война и мир": Толстой всюду и всегда был один и тот же. Меня, помню, поразила тогда его глубокая, удивительная писательская добросовестность.
Я слушал рассказы о Толстом, читал корректуру с его поправками, знал довольно близко его друзей, делал в "Свободном воспитании", как умел, то дело, которое мы все, его делавшие, выводили из Яснополянской школы, но, к удивлению многих, не ехал сам в Ясную Поляну. Я видел -- на примере "Посредника",-- сколько рук и с какою иногда величайшею нуждою стучали в дверь Толстого, отрывая его от труда, и мне было совестно без особой, прямой нужды, протягивать еще одну лишнюю руку и стучать в его трудовую дверь.
Но в 1909 году И. И. Горбунов, редактор "Посредника", сказал мне просто:
-- Поедемте в Ясную. Я еду туда с корректурами. Повидаете старика.
Я согласился, и мы поехали. Я провел в Ясной Поляне весь день 20 октября 1909 года, с раннего утра до позднего вечера. В самый день посещения, выбирая удобную минуту, я записал там же, в Ясной, все слова самого Льва Николаевича и все содержание его речей. По приезде в Москву, 22 октября, я набросал вчерне весь рассказ о своем посещении Толстого, а 26--28 октября рассказ был пополнен описательною частью и принял тот вид, в котором он здесь печатается. Так как слова Льва Николаевича даны в нем в том самом виде, в котором я их записал -- иные тут же, иные через несколько минут после, и так как весь рассказ вылился в одно целое впечатление, я не меняю в нем ни слова. Не сомневаюсь, что я не совладал девятнадцать лет тому назад со всеми своими впечатлениями, вынесенными из Ясной Поляны, и многое упустил, но зато я ничего не прибавил и не переиначил, как неизбежно бывает с воспоминаниями, записанными через долгий срок. Перечитывая теперь записанное в 1909 году, я вижу, что основное мое впечатление -- глубокого трагического противоречия между Толстым и всем, что его окружало,-- уловлено мною верно: через год он разорвал тенета этих противоречий. Но кое-какие впечатления 1909 года,-- например, впечатления от лица, речи и чтения Льва Николаевича,-- мне хотелось бы дополнить: они живы во мне и через 19 лет, и хочется их сохранить полнее, чем они отражены в записи 1909 года, когда самым неотложным казалось записать его мысли, темы и проч.
Эти свои дополнительные впечатления, ни в чем не разнствующие от записи 1909 года, я не сливаю с этой записью, а помещаю после нее.
То же немногое, чем хотелось дополнить запись 1909 года при самом ее изложении, я помещаю в примечаниях к ней, везде оговаривая, что это -- "примечание 1928 г.".
Вот что я записал в 1909 году.
II
Л. Н. Толстой -- бесконечная, трудная, прекрасная загадка. Кому удастся ее решить безошибочно? Все обычные решения -- не решения, а только приближения к решению, сделанные с точностью до одной десятой, одной тысячной и т. д. "Вещи познаются сравнением". Но среди нас, в нашей современности. Толстого не с кем сравнить, и ему нет подобных. Он -- свидетель и обитатель иной современности, чем наша, и только там можно найти ему подобных. Эта его современность отделена от нашей, в которой довелось ему жить, давностями в столетия и тысячелетия; для нас его современность -- не современность, для нас -- это такое бесконечное, дряхлое, ветхое прошлое, о котором мы не можем и помыслить. Для него -- это живая современность. Там с древними пророками, основателями религии, мудрецами, во всю жизнь создавшими одну книгу или вовсе не создавшими книг, там он -- не одинокий, как среди нас, там он -- один из мудрецов. Для нас же он -- последний мудрец, как был когда-то последний пророк, как будет, может быть, когда-нибудь последний ученый.