О центральноамериканских и южноамериканских униях, каковы Мексика, Венесуэла, Аргентина и Бразилия, распространяться не стоит, потому что все они представляют сколок с североамериканского образца, притом сколок, образованный совершенно искусственным путем, именно путем произвольного разложения одноименных единых государств на ряд как бы самостоятельных частей, связанных между собою конституцией союзного государства. Но, в сущности, эти искусственные союзные клетки есть просто административные подразделения, возникшие по воле (вернее -- по капризу) единого суверенного государства, пожелавшего наделить их значительной долей самостоятельности. Особенно ясно это выразилось в создании бразильской унии. Такое мнимо союзное государство -- результат политико-юридического самоубийства, совершенного единым государством в силу теоретических соображений или в видах подражания североамериканскому образцу.
Довольно близко к типу образования этих союзных государств подходит тот тип, к осуществлению которого, по-видимому, идет британская империя. Однако тут есть одна весьма существенная разница: в то время как центральноамериканская и южноамериканская унии -- результат произвола основавшего их суверенного государства, постепенное разложение британской империи на ее составные части вызвано в значительной степени разбросанностью и разъединенностью имперской территории, победившими даже влияние единого национального английского начала. В сущности, это -- мирное продолжение того самого процесса, который насильственно начался в XVIII веке отложением североамериканских колоний. Подчиняясь сепаратистским стремлениям своих отдаленных колоний, британская империя действует поэтому не в силу предвзятой теории или подражания какому-либо образцу, а лишь в сознании полной безнадежности сохранить единство государства и из желания замедлить разлагающий процесс и удержать возможно дольше хотя бы только внешнюю связь между частями империи. Чем дальше, тем яснее совершается этот процесс разложения, особенно резко проявившийся с тех пор, как отдельные мелкие автономные колонии, слишком слабые по сравнению с британской метрополией, стали сорганизовываться в крупные группы -- своего рода союзы государств, каковы Канада, Австралия и формирующаяся теперь южноафриканская группа. Все эти своего рода союзы государств (в сущности же союзы автономных колоний), по всей вероятности, превратятся со временем сначала в большие союзные государства, а затем, с выработкой в их пределах новых национальных типов, в единые национальные государства. Будут ли эти единые национальные государства, связанные общностью англосаксонского происхождения и английского языка, сохранять постоянную союзную связь между собой и с метрополией, это вопрос будущего, о котором возможно ныне лишь гадать. По всей вероятности, будущие отношения частей распавшейся британской империи определятся в зависимости от общего развития, какое к тому времени получит международная жизнь человечества.
От этого сжатого обзора конкретно существующих сложных культурных государств спешим вернуться к нашему панславянскому идеалу. Мы видели выше разнообразие существующих форм государственных соединений и заметили постепенное движение некоторых из них к типу единого национального государства. Однако такое движение, движение к полному слиянию ряда объединившихся славянских народов хотя бы в виде слившегося вновь племени или же в виде новой великой нации, не может и не должно быть целью при образовании всеславянского государства. Панславизм должен, напротив, дать каждому славянскому народу возможность жить и устраиваться по-своему, сохраняя свою полную национальную самобытность и поступаясь в пользу общеславянского целого только известными, строго определенными общеславянской конституцией (в широком значении этого термина) условиями. Поэтому панславянское государство не может вдохновляться теми образцами сложных политических организмов, которые находятся на ясно очерченном пути к превращению в единое национальное государство, государство новой, постепенно возникающей нации. Ни русские, ни чехи, ни сербы не могут, конечно, проникнуться желанием отречься от своей национальности, чтобы вместо этого превратиться просто в славян или же в некий новый народ будущего. Если это когда-нибудь и случится, то случится естественным путем и должно произойти помимо всякого преднамеренного воздействия со стороны союзной государственной организации. Поэтому форма панславистского государства должна скорее приближаться к такому типу, в рамки которого удобно укладывается все разнообразие национальных разновидностей и политических форм. Этот тип может быть образован путем органического соединения особенностей швейцарской республики и германской империи.
Не входя пока в более близкое рассмотрение этого типа, обратимся к очень важному вопросу о взаимном отношении славянских народов друг к другу и к русскому народу. Эти отношения должны быть, конечно, основаны на началах разумной равноправности, нисколько не исключающей, разумеется, надлежащего внимания к реальному соотношению сил. Славянское племя содержит несколько малых народов, несколько средних и только один великий народ, призванный своею чудною судьбою к мировой роли, и говорить об абсолютном равенстве всех их было бы просто нелепо. Идея равенства всех славянских народов, по-видимому, возникла под влиянием известной теории международного права, под влиянием едва ли случайного намерения свести междуславянские отношения к обыкновенным международным отношениям. Не нужно, однако, забывать, что теория об абсолютном равенстве государств по существу своему настолько противоестественна, что и в международных отношениях находит лишь крайне призрачное применение и обыкновенно голос одной великой державы значит больше голоса десятка мелких государств. То же явление сказалось бы, конечно, и в недрах славянского мира, если бы к его народам когда-либо вздумали применять эту превратную теорию. К этому необходимо добавить, что тут теория эта еще менее уместна ввиду того, что и в настоящее время славянские народы (кроме Сербии да Черногории и отчасти Болгарии) совершенно не пользуются правами суверенных государств и таким образом ссылаться на теорию международного права не могут, так как теория эта находит применение только в области отношений межгосударственных, а отнюдь не международных в смысле этнографическом. А когда объединение славянского мира уже совершится, он составит не союз государств (Staatenbund), а единое, хотя и союзное государство (Bundesstaat), каждая из составных частей которого явится либо совершенно не суверенной, либо, по меньшей мере, не вполне суверенной единицей, так что и в этом случае применение принципов международного права представляется неуместным.
Если, тем не менее, мы хотим основать междуславянские отношения на началах национальной равноправности, то, конечно, это касается лишь положения каждого славянского народа в пределах его территории, а отнюдь не в пределах всей русско-славянской державы. Полагаем, что такое понимание равенства славянских народов, как вытекающее из естественного соотношения сил, не встретит возражений со стороны любого из славянских националистов-патриотов, тем более что оно вполне совместимо с признанием хозяйских прав каждого народа на его землю. А чтобы при таком понимании междуславянского взаимоотношения отдельные славянские народы могли не опасаться и за свое будущее, для этого в основу всеславянского государства должны быть положены соответственные незыблемые и не подлежащие изменению принципы, совокупность которых составит общеславянскую имперскую конституцию (в широком смысле этого термина).
Это обеспечение национальной жизни каждого из членов славянского племени представляет, по нашему глубокому убеждению, естественный результат разумной племенной политики, которая дает в итоге и государство не национальное, а племенное.
Итак, мы понимаем панславизм отнюдь не в смысле этнографического панруссизма, не в смысле пушкинского "русского моря", в котором должны слиться "славянские ручьи". Хотя картина эта, говоря принципиально, весьма заманчива и могла бы душевно порадовать все русские сердца, но поляки, чехи, болгары и т.д. были бы на этот счет совсем другого мнения. А так как и на будущее время нет никакой надежды на то, чтобы поляки, чехи, болгары и т.д. пожелали добровольно всей массою стать русскими, то, следовательно, доктрина "русского моря" и "славянских ручьев" не может лечь в основу нашей славянской политики. Да и сам Пушкин сказал эти слова отнюдь не в смысле основного принципа нашей племенной политики, а в смысле правила политики национальной, русской, и в качестве пламенного русского патриота. А сверх того, во времена Пушкина национальная обособленность отдельных славянских народов была еще не в такой мере определенна и ярко подчеркнута, как ныне. Для того чтобы осуществить ныне идеал "русского моря", пришлось бы силою, против воли местного славянского населения, покорять славянские страны, создавая в каждой из них новую мятежную Польшу. Само собою разумеется, на это не пойдет ни один благоразумный русский патриот, понимающий значение славянства для нашего народно-государственного организма. Было бы действительно величайшим и гибельным заблуждением смотреть на славянские народы как на источник для пополнения новыми струями русского народного моря: это было бы роковым недоразумением, способным в корне подорвать великую и прекрасную идею панславизма. Вместо того чтобы, рассудку вопреки, наперекор стихиям, добиваться этого, несравненно разумнее и целесообразнее взять от славянской политики то, что она нам может дать сама по себе, тем более что и это -- далеко не quantite negligeable. А с другой стороны, задачи нашей национальной политики и без того огромны и нет смысла еще более усложнять их распространением принципа обрусения на область междуславянских отношений. Славянская политика России, хотя и призванная служить интересам русского народно-государственного организма, имеет, тем не менее, другие задачи, чем русская национальная политика, и покоится на других, отличных от последней, основаниях. Лишь при условии признания этой истины славянская политика России имеет смысл и ценность для русского народа и государства, в противном же случае она принесет нам только уйму хлопот и нуль пользы, то есть явится в нашем народно-государственном балансе величиной чисто отрицательной. Одно из двух: либо племенная, славянская политика наша должна быть основана на подходящих для нее началах и свободна от неуместной в данном случае национальной примеси, либо этой племенной политики совсем вести не стоит. То и другое решение имеет свои преимущества, средний же путь обещает одни только неудачи и разочарования. Со своей стороны считаем, что племенную политику нам вести следует, нисколько не смущаясь тем, что ее результатом не будет слияние славянских ручьев в русском народном море. И без поглощения этих ручьев последнее останется морем и в силу благоприятных естественных условий, в особенности же большого территориального запаса, будет еще значительно возрастать, если только наша внутренняя и наша внешняя национальная политика будут разумно и последовательно идти к осуществлению русских народно-государственных задач. А славянские ручьи сыграют свою роль и исполнят свое назначение: они оросят и оживят всю прилегающую к морю территорию и наполнят славянскую землю рощами и садами.
Итак, наша славянская политика должна вполне считаться и мириться с фактом, что славянское племя не составляет и не будет, по всей вероятности, никогда составлять цельного единого народа, говорящего одним и тем же родным языком, а семью народов, каждый из которых обладает и будет обладать своими ясно выраженными национальными отличиями и самобытной национальной индивидуальностью. Надо лишь наблюсти за тем, чтобы каждая из этих индивидуальностей не выходила за отведенные ей территориальные пределы и не нарушала таких же прав других родственных народов.
Мы полагаем, таким образом, что значение для нас славянской политики лежит не в возможности обрусения славян. Тем самым возникает капитальный вопрос о значении этой политики как для прочих славянских народов, так и для русского народа в особенности, народно-государственные интересы которого и обязана ведь блюсти и поддерживать вся вообще русская политика. Так вот, мы и обязаны дать ответ на вопрос, действительно ли славянская политика России нужна и полезна и не лучше ли, подобно большинству других государств, ограничить свои желания, надежды и мечты областью одной лишь национальной политики, тем более что у России она так обширна, разнообразна и богата. Такое ограничение нисколько ведь не помешает России успешно стремиться к осуществлению тех задач внешней политики, какие необходимы и желательны для русского народно-государственного организма, даже более, оно могло бы, пожалуй, значительно упростить и облегчить осуществление их, избавив Россию от хлопотливых забот о славянских делах. Ведь разве Германия, например, не согласилась бы с радостью на занятие нами Константинополя, если бы мы взамен дали согласие на присоединение к ней чешской Праги, Вены и Триеста? Или разве немцы не уступили бы нам Галиции с Буковиной за согласие на захват ими Венгрии? Так думают и говорят иные русские люди, искренность и патриотизм которых не подлежат ни малейшему сомнению, и нужно признать, что подобные взгляды вполне последовательно вытекают из идеалов строго национальной политики. Действительно, нельзя отрицать, что русский народно-государственный организм может существовать, развиваться и даже разрастаться без всякой славянской политики, ограничиваясь одной лишь политикой национальной. И, тем не менее, мы глубоко убеждены в том, что мысль некоторых русских патриотов-националистов о ненужности для России славянской политики есть мысль неверная: искренность и патриотизм сами по себе еще нисколько не гарантируют верности взгляда и не исключают возможности ошибок.
Да, если вникать только в прошлое, отчасти даже в нынешнее положение нашей родины, то легко может показаться, что можно обойтись одною только национальной политикой. Но государственная мудрость не может ограничиваться изучением только прошлого и настоящего в их взаимной прагматической связи, в их внутреннем преемстве: нет, она должна еще искать в настоящем зародышей будущего, должна предвидеть это будущее в его общих очертаниях, в его основных движениях. Она должна понимать таинственный шепот грядущего, слышать его далекий еще голос, непонятный и неслышный массе; она должна видеть его очертания, выходящие огромными тенями из таинственного полумрака, внимать его голосу, как внемлет неаполитанец глухому гулу родного вулкана. Этот голос грядущего настойчиво и повелительно указывает нам идти навстречу братьям славянам, соединиться с ними, чтобы в недалекий уже день положенного судьбою кровавого пира не выйти одинокими на поле брани. Так некогда, перед грозными днями Батыя, голос грядущего звал разделенную Русь к единству и согласию; так и теперь, в бесконечно более грозный час, он сзывает разбежавшуюся славянскую семью на всенародное вече, на праздник единения и согласия. Там, на Дальнем Востоке и Юге, рождается новый мир-великан, носитель вековечной культуры, полный скрытой энергии и накопленных тысячелетиями сил, мир трезвого ума и твердой воли, мир настойчивости, терпения и упорного, всепобеждающего труда. Он долго и упорно отгораживался от белой расы и жил идеалами мира, но не оградил себя от внешних напастей и от вторжения нахальных и докучливых пришельцев, нарушавших его великовечный покой, смутивших грубою, жадною рукою его мирную, трудовую жизнь. Потревоженный ими, он проснулся и очень скоро оценил положение и понял свои слабые и сильные стороны. Он увидал, что первые легко устранимы, а вторые непреодолимы, и, приободрившись, идет быстрыми шагами вперед по своему многообещающему пути, идет, чтобы занять свое царственное место среди народов мира. А на пути его лежит Святая Русь, наша родина... Огненный вздох желтого Дракона уже обжег ее спящее лицо...