Таким образом, не льстя себя надеждою свести жизнь славянских народов к одним только племенным началам и не считая ни возможным, ни необходимым построить ее обязательно на русских национальных началах, мы тем самым приходим к признанию, что в основу всеславянского государства ляжет принцип национальный, но не один, а несколько, так что в разных частях этого государства найдут себе полное и всестороннее выражение разные национальные идеи. Так как всестороннему (за исключением территориального) развитию их никаких препятствий и преград создаваться не будет, то вследствие этого идея племенная, объединяющая, нигде не может оказаться в противоречии с идеей национальной, и, таким образом, начала сходства и начала различия будут мирно уживаться в национальном сознании славянских народов точно так же, как уживаются в действительности.
Но не будет ли построенное таким образом государственное единство слишком хрупким и непрочным -- вот капитальный вопрос, мимо которого мы, разумеется, никоим образом не можем пройти без внимания, ибо то или иное решение его затрагивает самую сущность нашей славянской политики. В самом деле, если бы оказалось, что племенное государство, проникнутое не одной какой-либо национальной идеей, а допускающее совместное существование и господство нескольких таких идей, наперед обречено на разложение и распадение, то, понятно, было бы безумием стремиться к созданию такого государства. Иначе говоря, надо решить принципиальный вопрос о том, может ли иметь прочное существование и получить нормальное развитие государство, основанное на начале национальной федерации. Тот или иной ответ на этот основной вопрос и будет решающим для суждения о целесообразности рекомендуемого нами курса славянской политики.
Для решения интересующего нас ныне вопроса мы должны пользоваться как данными исторического опыта и современной действительности, так и указаниями здравого смысла. В этом отношении интересно будет проследить условия прочности государства национального. Можно принять за аксиому, что, при равенстве прочих условий, прочнее всего будет то государство, в котором все население в национальном отношении однородно. Напротив, чем больше в государстве инородцев, тем оно слабее и тем менее прочно. Все же незначительный процент инородцев еще не в состоянии лишить государство его национального характера, особенно если этот процент состоит не из однородной массы, а из ряда разнородных национальных элементов. Таким образом, прочность национального государства с неоднородным населением измеряется, при равенстве прочих условий, соотношением основного национального ядра и посторонних ему элементов. Весьма вероятно, что это реальное соотношение может даже быть выражено математическою формулою по законам небесной механики. Во всяком случае, равновесие национального государства сохраняется даже при значительном -- но не чрезмерном -- проценте инородческого населения, и до известного предела, точное установление которого не входит в настоящее время в наши намерения, инородческая примесь не представляет опасности для прочности государственного организма. И только в том случае, когда общее количество инородческих элементов в национальном государстве переходит за этот предел или когда все эти элементы представляют однородное, тесно сплоченное целое, национальный характер государства может быть признан угрожаемым и равновесие его внутренних сил -- пошатнувшимся.
Нечто подобное должно происходить и внутри государства племенного, основанного на начале национальной федерации. Такому государству, при нормальных, то есть мирных и дружественных, отношениях его союзных клеток, опасность распадения угрожает только в том случае, когда у него не один главный центр тяжести, а несколько таких центров, из которых каждый претендует на первое место, или если между этими центрами нет такого, который бы далеко превосходил все остальные, подчиняя их себе. Если одного центра нет, тогда получается система, напоминающая системы двойных, тройных и так далее звезд, в которых эти небесные тела вращаются одно вокруг другого; если же есть один центр, тогда получается нечто вроде нашей солнечной системы, в которой наличность ряда планет не нарушает доминирующего положения солнца и не разрушает математической стройности системы. Мы не впадем в ошибку, признав, что в том и другом случае тип сложного государства будет иной, совершенно отличный, несмотря на внешнее сходство государственного построения, и что, ввиду этого, также и вопрос о прочности и устойчивости этой формы государства решается различно. Прочность и устойчивость сложного племенного государства, в пределах которого ни одна народность не имеет решительного, абсолютного перевеса, представляется нам крайне сомнительной, а его длительное существование и мирное развитие -- ненадежным; напротив, государство той же формы, но имеющее в своих пределах одну народность, далеко превосходящую своею мощью остальные, едва ли много уступает в отношении прочности обыкновенному национальному государству с неоднородным населением. Возникновение племенных государств второго типа представляется нам дальнейшим фазисом развития простого национального государства, следовательно, явлением прогрессивным и плодотворным. По этой причине возникновение таких государств вполне отвечает современной исторической возможности и может привести к положительным и прочным результатам. Особенно благоприятна для такого процесса именно почва славянского племени, большая часть мелких представителей которого лишена политической самостоятельности и во многих случаях находится либо в угнетенном, либо в недостаточно независимом положении. Уже в несколько худших для этого условиях оказывается германское племя, которое хотя и имеет крепкое ядро в лице немецкого народа и германского государства, однако во всех своих мелких частях, каковы голландцы, датчане, шведы, норвежцы, искони пользуется всеми благами политической самостоятельности и весьма мало проникнуто жаждой объединения вокруг Германии. Но, конечно, в наихудших условиях находятся в отношении видов на племенное государственное объединение народы романские, у которых совершенно нет объединяющего национального ядра и государственное слияние которых на сколько-нибудь глубоких основаниях представляется поэтому совершенно безнадежным.
Если от этих рассуждений, продиктованных соображениями здравого смысла, перейдем к данным исторического и политического опыта, то придем в конечном итоге к тем же выводам. Правда, в науке государственного права вопрос о типах сложного государства решается далеко не одинаково и твердой, окончательно всеми признанной системы классификации этих типов не существует. Существуют, правда, термины "Staatenbund", "Bundesstaat" и другие, но точного разграничения между ними нет, так что среди государствоведов происходят даже иной раз споры о том, к какому же, наконец, типу следует отнести то или иное конкретное государство.
Поэтому для наших целей будет гораздо более удобным, не вдаваясь в тонкости классификации, принять во внимание просто существующие сложные государства в отдельности. Таковы Германия, Австро-Венгрия, Швейцария, Соединенные Штаты Северной Америки и ряд их копий в южной части Американского материка, и некоторые полунезависимые колонии Великобритании. Все эти государственные организмы при всем разнообразии своей конструкции представляют одну и ту же общую черту -- сложность построения: они выкроены не из одного куска, а состоят из ряда отдельных частей, сохраняющих в широких размерах свою особую, отдельную, самобытную и самостоятельную жизнь. Так, в германской империи мы наряду с создательницей объединения -- Пруссией -- видим многочисленные королевства, герцогства, княжества и даже республики (вольные города), сохранившие много прав суверенной власти, и жители этих государств, оставаясь добрыми немцами и гражданами империи и благоговея перед императором, в то же время продолжают быть верными подданными какого-нибудь местного короля или князя. Но огромное большинство населения, несмотря на некоторые местные отличия, все же сыны одного и того же народа, и количество инородцев по сравнению с общей массой населения ничтожно. Поэтому Германия близка к типу чисто национального государства и ее внутриимперское деление основано не на национальных различиях, а на историческом наследии, существовавшем ко времени основания империи и освященном и гарантированном основными положениями имперской конституции. По своему же этнографическому составу Германия -- государство почти однородное.
Полную противоположность Германии представляет ее союзница Австро-Венгрия. Со времени потери руководящего положения в ряду немецких государств и вынужденного выхода из системы германского союза монархия Габсбургов распалась на две почти совершенно самостоятельные половины -- австрийскую и венгерскую.
Этот новый, установившийся окончательно в 1867 году, дуалистический строй монархии представляет смесь федеративных форм с реальной личной унией. В отношении однородности состава населения обе половины находятся, в сущности, в одинаково отчаянном положении, и в них, строго говоря, нет инородцев, так как нет преобладающей нации. Тем не менее государственная жизнь Цислейтании и Транслейтании построена на совершенно различных началах: в то время как в первой весь уклад ее вполне отвечает отсутствию в стране народа-хозяина и склоняется к типу автономии исторических областей, во второй, венгерской, половине установилась система национального государства под знаменем мадьярского народа, который, однако, имеет слишком немного данных на звание народа-хозяина Транслейтании и скорее заслуживает имени народа-самозванца, жестоко угнетающего исконных обитателей страны -- славян. Но, несмотря на весь этот гнет, попытка превратить Транслейтанию в мадьярское национальное государство оказалась неудачною и таковою же, конечно, останется и впредь.
Таким образом, в австро-венгерской дуалистической федерации никакого национального центра тяжести не существует, чем и объясняется постоянно возрастающее ослабление государственного единства этой империи. Но было бы ошибочно думать, что этот процесс распадения остановится после того, как произойдет окончательное отделение Транслейтании и Цислейтании: ни та, ни другая половина монархии также не сможет, вероятно, сохранить своего государственного единства в силу все той же причины -- отсутствия достаточного национального ядра, так что даже применение принципа национальной федерации внутри каждой из двух половин едва ли в состоянии было бы спасти надолго государственное единство габсбургской монархии. С точки зрения высших русско-славянских интересов это, конечно, обстоятельство чрезвычайно важное и отрадное, много облегчающее осуществление заветного идеала панславизма.
Классическим примером федеративного или союзного государства является Швейцария. Несмотря на очень значительную степень самостоятельности кантонов, швейцарское союзное государство представляет, однако, достаточно сплоченный и прочный организм, в основе которого, при всем кажущемся юридическом равенстве кантонов, лежит факт значительного преобладания немецкого населения, вокруг которого, как основного исторического ядра республики, группируются французы и итальянцы западных и южных кантонов, юридическое равновесие которых нисколько поэтому не нарушает общего единства страны. Конечно, эта сплоченность сильно поддерживается и географическими и бытовыми условиями, но все же главным элементом прочности является наличность основного национального аллеманского ядра, позволяющая стране успешно перейти в 1848 году от более шаткой формы союза государств к более компактному виду союзного государства. Весьма близко к Швейцарии подходит по своей форме другое сложное государство -- Северо-Американские Соединенные Штаты, также образовавшиеся в 1787 году из первоначального союза государств. И здесь единство государства явилось следствием наличности преобладающего национального элемента -- англосаксов. Этот основной элемент, несмотря на огромный последующий прилив эмигрантов-инородцев, и до сих пор, хотя и не в столь сильной, как первоначально, степени, служит оплотом общегосударственного единства Соединенных Штатов, на почве которых от смешения разнородных национальных элементов образуется постепенно новая нация, объединенная не единством происхождения, а общностью национального сознания и воспринятого всеми языка. Таким образом, Соединенные Штаты, строго федеративные по форме, находятся фактически, в силу совокупности исторических, бытовых и политических условий, а также империалистических стремлений, на пути к превращению в крупное национальное государство, в котором союзная организация постепенно перейдет в простое историко-административное деление, подобное, например, делению Австрии на "историко-политические", точнее -- административные -- области: Тироль, Штирию, Моравию и пр.