Из всего сказанного выше следует, что в вопросе о национальных правах славянских народов мы вполне стали на точку зрения так называемого неославизма, хотя и внесли в него некоторые весьма существенные изменения, признав необходимость политического панславизма. Таким образом, нисколько не отказываясь от славных заветов и идеалов старого славянофильства, мы признали необходимым претворить эти заветы и идеалы согласно современным условиям и указаниям практики и обосновать все славянофильское движение заново. В этом и должна заключаться первая задача неославянофильства, понимаемого правильно.
Такое неославянофильство, примирив с собою тех, кто до сих пор относился к нему не сочувственно, избегнет в то же время одной крупной логической ошибки, не делающей чести теперешним неославянам. Отстаивая принцип национального самоопределения, они в то же время нарушают его, предопределяя устами некоторых своих ораторов (например, генерала Володимирова в Праге весной 1908 года) тот строй, какой должен существовать в России. Они недвусмысленно намекают, что-де неославизм требует установления в России конституционного строя и что он якобы несовместим с господством в ней триединого девиза -- Православия, Самодержавия и Народности. Не предполагая входить здесь в обсуждение постороннего вопроса о желательном строе русской государственности, не можем все же не отметить, что в данном случае неославяне выставляют требование, которое не вытекает из их собственной теории национального самоопределения и которое совершенно выходит за пределы славянского вопроса, являясь вопросом чисто русским, внутренним делом России и создавшего ее народа. Ввиду этого мы с полным сочувствием относимся к протесту против этой стороны неославистского движения, выраженному с особенною яркостью почтенным славянофильским деятелем А.А. Башмаковым, который в своей речи о славянских традициях в Славянском обществе, сказанной на "Кирилле-Мефодиевском" торжественном собрании общества 11 мая 1908 года, отстаивал идеалы старых славянофилов и закончил вдохновенным призывом "старых знамен не сдавать". Нельзя, действительно, ни на минуту забывать, что всеславянский идеал создан и завещан потомству именно носителями и яркими представителями этих старых традиций. Но это -- русские традиции, и потому было бы ошибочно и непрактично считать их безусловно обязательными для всех вообще славянских народов в их внутреннем устройстве; форма союзного государства открывает им в этом отношении чрезвычайно большой простор для наиболее полного выражения их особых, индивидуальных традиций, воззрений и идеалов.
Но, предоставляя столь широкий простор национальному самоопределению отдельных ветвей славянства в отношении политическом и культурном, мы не должны забывать и о началах объединяющих, племенных, которые также нуждаются в заботливой поддержке и развитии. К числу этих начал, к сожалению, нельзя в настоящее время причислить вероисповедного единства, так как, хотя большинство племени -- свыше 103 миллионов (около 70 процентов всех славян) -- исповедует православную веру, все же очень значительная часть его принадлежит к другим вероисповеданиям -- римско-католическому (более 34 миллионов, или около 23%), униатскому (4 миллиона, или 2,7%), раскольничьим и сектантским толкам (около 3 миллионов, или 2,3%), протестантизму (1,5 миллиона, или 1%) и исламу (более 1 миллиона, или менее 1%) -- и пока нет надежды, чтобы в этой области, по крайней мере, в близком будущем, могло наступить в какой-либо форме желанное объединение. Конечно, при счастливых условиях и оно не невозможно, но все же мы не вправе возлагать на эту возможность слишком большие надежды и строить на ней планы будущего.
Ввиду этого придется довольствоваться поддержанием и развитием культурных и экономических связей, единством военной и морской организации, объединением направляющих органов внешней политики и таможенной унией в связи с необходимым приведением к единой норме денежных знаков и единиц меры и веса. Но главною связующей силою наряду с единством происхождения должен стать единый общеславянский язык, без которого все прочие элементы объединения явились бы лишь призраком, лишь пустым звуком без всякой реальной жизненной силы. На этом вопросе нам необходимо поэтому остановиться более подробным образом.
С той отдаленной поры как наше племя утратило свой общий "словенский" язык, оно выработало ряд отдельных наречий, хотя и близких между собою, но все же представляющих довольно значительные отличия, увеличивающиеся с течением времени. Это разноязычие было и продолжает быть для славян истинным бедствием, которым и до сих пор с большим успехом пользуются враги славянского племени. Особенно тягостно оно отражается на судьбе австро-венгерских славян, сводя на нет столь благоприятное для них численное соотношение народов габсбургской монархии. Действительно, общее количество населения Австрии, по данным 1900 года, выражалось цифрою 26 150 708, а Венгрии -- 19 254 559, то есть вместе 45 405 267 (без Боснии и Герцеговины).
Из них славян было:
в Австрии -- 15,69 миллиона (около 60% населения);
в Венгрии -- 5,18 миллиона (около 27% населения).
Для всей Австро-Венгрии это составляет, следовательно, 20,87 миллиона, или почти 46%. Население Боснии и Герцеговины еще более увеличивает этот процент. И тем не менее немцы (сравните, например, последнее немецкое юбилейное издание Brockhaus'a Konversations-Lexikon, Leipzig, 1908) с удовлетворением отмечают, что австро-венгерские славяне имеют в государстве лишь кажущийся перевес, ибо ни одно из остальных племен монархии не распадается на столь значительное число народностей, различающихся между собою по языку, религии, образованию и правам.
Это замечание, особенно в части, касающейся языка, верно определяет причину политической слабости австро-венгерских славян, а вместе с тем косвенно указывает и на то, что им прежде всего необходимо предпринять, чтобы помочь горю и занять наконец подобающее положение в государстве, как того требуют насущнейшие интересы настоящего и задачи будущего.