Таким образом, австро-венгерские славяне сами по себе в вопросе о междуславянском языке находятся приблизительно в таком же беспомощном положении, в каком находятся все великие и малые народы земного шара в вопросе о международном языке. И как там затруднительность, если не полная невозможность обоснованного выбора между существующими языками, толкнула человеческую мысль на путь создания многочисленных искусственных языков (воляпюк, эсперанто и многих других), так и среди австро-венгерских славян те же причины породили то же следствие -- возникновение искусственного "неославянского языка". Этот дар поднес австро-венгерскому славянству один чешский учитель, выпустивший в 1907 году немецкую книгу под заглавием "Grammatik der neeuslavischen Sprache (einer Vermittlungssprache fur die Slaven der osterreichisch-ungarischen Monarchic), verfasst von Ignaz Hosek, Professor an der bohmischen Landes-Oberrealschulsein Kremsier". Как видно из этого заглавия, дело идет о языке искусственном, придуманном автором книги, досужим чехом, со специальною целью -- служить для австро-венгерских славян средством взаимного общения, своего рода международным языком. Этот язык, названный им ради краткости "неославянским", представляет сочетание северославянских и южнославянских элементов. Автор ссылается при этом как на параллельное явление на возникший в XIV -- XVII веках новый верхненемецкий литературный язык, образованный из верхненемецких и средненемецких языковых элементов чиновниками имперской и саксонской канцелярий и развитый затем Лютером и другими писателями. Язык этот не был-де первоначально живым разговорным народным языком, а лишь языком искусственным, возникшим на бумаге. Правда, как этот язык, так и александрийское общегреческое наречие koine, которое также привлекает к сравнению автор книги, возникли путем постепенного исторического процесса, тогда как "неославянский язык" просто выдуман автором. Прибавим, что главная масса лексического запаса взята автором из чешско-словенского (словацкого) языка как наиболее многочисленной в Австро-Венгрии славянской группы и что славяне, пользующиеся кириллицей, смогут писать ею и слова "неославянского" языка, применительно к орфографии, принятой в сербском языке. Остальная часть лексического запаса, которую почему-либо казалось автору неудобным позаимствовать из чешско-словацкого языка, взята им из других славянских языков. Хотя автор все время говорит об австро-венгерских славянах, однако в действительности мы имеем перед собою попытку создать именно общеславянский язык. В своей грамматике автор вводит в сочетание не только чешско-польско-сербо-словенские элементы, но и "рутенские", то есть малорусские, русские. Таким образом, придуманный им "неославянский язык" представляет сочетание всех основных языков групп, на какие распадается славянское племя, то есть, другими словами, представляет набросок общеславянского языка. Не касаясь вопроса о том, насколько этот набросок удачен или неудачен, мы не можем, однако, не спросить себя, насколько вообще нужен искусственный общеславянский язык. Мы полагаем, что на такой вопрос ответ может быть только отрицательный. Искусственный язык вообще лишь в том случае может приниматься в расчет, если не имеется налицо язык естественный, самою природою предназначенный для той же цели. Но в данном случае такой язык есть, и это -- русский язык. Если для современного человечества, когда перед ним встанет вопрос о международном языке, крайне труден и даже совершенно невозможен выбор между такими языками, как немецкий, французский или английский, то для славянина в междуплеменном круге выбор не представит, конечно, никаких затруднений. Чешский или русский? Польский или русский? Сербский или русский? Выбор тут совершенно ясен для всякого, кто не ослеплен предвзятыми суждениями и кто умеет считать, так как за русский язык говорит грандиозный численный перевес говорящих на нем и более или менее понимающих его славян, как за него же говорит и огромное богатство русской изящной и научной литературы и оригинальной, так -- что, пожалуй, в данном случае не менее важно -- и переводной. В его же пользу говорят и соображения экономические, и огромное политическое значение русской державы. С этими бесспорными преимуществами не может даже в отдаленной степени сравниться ни один из славянских языков. Да и по красоте своей, и силе, и выразительности, и музыкальности, и нежности, и глубине язык великих художников русского слова не уступит, конечно, ни одному из славянских языков, не исключая и столь прославленного господином Иречком и Гатталой языка сербской народной поэзии. Последний прекрасен, бесспорно, и достоин удивления, как и славные песни наших сербских братьев, но нам кажется, что он обладает тем же органическим недостатком, каким, только в еще гораздо более сильной степени, отличается малорусское наречие русского языка: он поистине роскошен в народной поэзии, но несравненно менее удачен в серьезной литературе и даже в области художественной прозы, точно так же, как и малорусское наречие достойно удивления в народных думках и песнях, неподражаемо в мелком юмористическом жанре, но поистине уморительно, нелепо и несоответственно в серьезной литературе, как научной, так и публицистической, и даже в обыкновенной художественной прозе, выходящей по своему сюжету за пределы народного малорусского быта. Скала тонов наречия герцеговинцев и дубровичан, как и наречия малорусского, далеко уступает поэтому по своей широте всеобъемлющему по своим качествам общерусскому литературному языку, этому неподражаемому органу всех видов и оттенков мысли и чувства, органу, в котором гармонически сочеталось столько разнородных и драгоценных качеств, столько унаследованных с разных сторон редких свойств и удачных заимствований. И нет языка, более приспособленного самой природой для роли общеславянского языка. И только если мы добровольно закроем глаза на русско-славянский мир и ограничим себя узкими рамками австро-венгерского горизонта, только тогда выбор языка, способного стать посредствующим звеном между славянскими народами, может сделаться вопросом мудреным и настолько неразрешимым, что придется действительно подумать об искусственном языке вроде "неославянского". Эта узость и чувствуется в "неославянской" попытке чешского учителя -- чувствуется, как удручающее помрачнение славянского ума и как триумф специально австрийского над общеславянским. С этой точки зрения она может порадовать немцев.
Но попытка создать "неославянский" язык имеет также и другое значение -- значение отрадное и бодрящее. Она свидетельствует о назревающей потребности, которая пока не находит еще своего исхода, но со временем должна будет найти и найдет его. Эта попытка свидетельствует, что в среде австро-венгерских славян зреет сознание необходимости избавиться от унизительной гегемонии немецкого языка в роли органа славянского общения и создать новый способ, новый путь этого общения. Это движение -- вполне естественное при численном перевесе славянских стихий в монархии Габсбургов -- должно, разумеется, в конце концов привести австро-венгерских славян к усвоению идеи, что только русский язык может стать органом общеславянского общения и что все славянские племена, сохраняя каждое в полной неприкосновенности сокровища родной речи, только выиграют, усваивая русский язык как язык взаимного общения не только культурного, но и политического. Главное, чтобы эта идея проникла глубоко в сознание австро-венгерских славян; остальное приложится само собою, особенно если русское общество, в свою очередь, обнаружит большой интерес к жизни славянских народов и сознательно займет то положение, какое ему принадлежит по праву в великой славянской семье. Это его священный долг, которым оно так сильно пренебрегало до сих пор; но вместе с тем это и завидная привилегия, потому что установление тесного общения со славянским миром, будь оно даже -- на первых порах -- чисто культурное, вольет в душу России струю новой силы. Почва славянства живительна и благотворна: она сторицей окупит посвященные ей труды и заботы и выведет Россию на широкий и верный путь ее исторического призвания.
ГЛАВА IV
Польский вопрос
В предыдущей главе мы признали, что целью всей нашей славянской политики должно быть создание всеславянского союзного государства, состоящего из ряда автономных национальных уделов. Одним из этих уделов, говорили мы, должен быть удел польский. Этими словами вполне ясно определяется конечный результат русской политики в польском вопросе, но нисколько не выясняется самый этот вопрос, отличающийся чрезвычайною сложностью и потому требующий к себе особого внимания. Ввиду этого считаем необходимым остановиться на нем отдельно, как того требуют и его запутанность, и его весьма важное значение в ряду других славянских вопросов, а также и в общей системе нашей племенной политики.
Польское государство, некогда обширное и сильное, исчезло, и даже этнографическая территория польского народа очутилась в руках трех могущественных держав, но единство польского национального сознания и культуры сохранилось, так что поляки русские, австрийские и германские составляют и поныне один народ с ясно выраженною национальною индивидуальностью. Вследствие этого и польский вопрос, который есть вопрос о народе, а не о государстве польском, касается всех трех польских уделов, а следовательно, и всех трех государств, ими владеющих. Таким образом, наследование польского вопроса во всем его объеме приводит совершенно неизбежным образом к признанию его как бы вне государственного характера совершенно в том же смысле, в каком всегосударственным является для нас вопрос о галицких, буковинских и угорских русских и обо всех вообще славянских народах. Не являясь международным в собственном смысле этого слова, польский вопрос в его целом входит в систему отношений междуславянских. А так как, в то же время, отдельные его части, касающиеся поляков русских, австрийских и германских, входят в область внутренней политики этих держав, то ясно, что польский вопрос является местом не только соприкосновения, но и столкновения политики славянской и политики национальной всех этих держав. Этот факт имеет, однако, далеко не одинаковое значение для каждого из заинтересованных в польском вопросе государств.
Для Германии как общеславянский, так и польский вопрос являются в одинаковой мере ненавистными и принцип "ausrotten" -- искоренить, истребить -- одинаково касается и поляков, и прочих славян. Если германская государственность занимается главным образом борьбою с поляками, так это исключительно потому, что из всех славянских народов только они живут сплошною массою и в значительном числе в пределах Германии -- микроскопические лужичане не могут, разумеется, внушать германцам никаких опасений и потому их терпят, по крайней мере в той части их этнографической территории, которая находится в пределах саксонского королевства. Но к прочим славянам, например, чехам или словенцам, немцы (хотя и не германские) относятся нисколько не лучше, чем их германские родичи к полякам. Таким образом, сплетение вопроса польского с вопросом общеславянским не может внести в германскую национальную политику никаких колебаний: оно может лишь побудить немцев с тем большею энергиею и упорством продолжать свою истребительную борьбу с поляками, раз они видят в них не только поляков, но и часть грозного славянского племени. Это сплетение и совпадение только усиливает строго национальный курс внутренней политики Германии, только делает ее более решительной и беспощадной.
Совершенно иное, диаметрально противоположное видим мы в нынешней Австрии. Национальной политики, в том смысле, в каком она существует в Германии или России, там нет и быть не может за отсутствием основной народности, для государственной же политики современной Австрии польский вопрос давно уже перестал существовать и, во всяком случае, в нем давно уже нет враждебного к ней элемента. Поэтому поскольку венское правительство не подчиняется влиянию Берлина, оно может совершенно доброжелательно относиться к польскому вопросу, ибо он нигде не сталкивается с австро-венгерскою государственной политикою и легко укладывается в рамки идеала славянской Австрии или так называемого австрославизма. Если бы австрийская государственность, или, лучше сказать, олицетворяющая ее династия Габсбургов, пожелала когда-нибудь выступить вполне решительно и определенно под знаменем австрославизма, она, несомненно, нашла бы в своих польских подданных самых убежденных и решительных сторонников этой идеи. Ввиду этого австрийская государственность и династия, поскольку они не увлекаются немецким шовинизмом, не могут усматривать в польском вопросе решительно ничего им враждебного, и потому поляки с полным основанием занимают в Австрии весьма видное и влиятельное положение и считаются опорою монархии.
Под сенью идеи австрославизма поляки надеются и, до известной степени, действительно могут обделать успешно свое национальное польское дело. Это не значит, разумеется, чтобы австрославизм мог оказаться системой, выгодной для славянских народов. Скорее напротив, прав был известный знаток славянских дел В.И. Ламанский, когда в 1884 году так определял внешние причины, мешающие успехам разрешения славянских вопросов: "Эти причины, -- говорил он, -- заключаются в громадном историческом факте: есть чужая, внешняя сила, которая работает над собранием и соединением разрозненных и разбитых славянских сил, на гибель же ему, славянству, и во вред России. Эта сила ведет свое дело сознательно и систематически уже тысячу лет. Она себя знает и в себя верит. Она западных славян не боится, называя их нулями, но не скрывает, как заметил один австрийский министр, что из нулей, поставленных рядом за единицею, получаются сотни и тысячи". И если еще не так давно покойный епископ Штроссмайер, предложивший на аудиенции в Гофбурге проект габсбургского панславизма, услышал суровый ответ: "Я предпочту быть часовым у палатки немецкого князя, чем стать императором одних славян", то это вовсе не доказывает ни отсутствия, ни невозможности австрославизма, а лишь свидетельствует о том, что австрийская династия еще не нашла верного пути к этой цели. Но нельзя поручиться за то, что на этот путь не станет, например, дельный и энергичный наследник Франца-Иосифа, опираясь на постепенное усиление славянского элемента в своей монархии и на невозможное положение, в какое ставят государство и династию безумные домогательства мадьярских поборников независимости. Не только среди поляков, но и среди прочих австро-венгерских славян идея федеративного австрославизма найдет многочисленных сторонников -- ведь и отцом-то этой идеи был не кто иной, как чешский патриот Палацкий. Конечно, идея эта в конце концов поведет к порабощению западных и южных славян и к превращению их в вассалов германского мира, но для нас, разумеется, это -- плохое утешение, а вред причинит она и нам, и славянству немалый. И потому вполне справедливы слова П. Кулаковского: "Мы не должны быть слепы, мы должны внимательно смотреть за развитием этой силы, враждебной России и славянству, должны уметь остановить ее рост, должны позаботиться, чтобы не гибли те "нули", которые столь нужны при "единице", -- если русский народ и им созданное государство эта славянская "единица", -- должны помнить, что мы сыны России, без которой... славянство обречено на гибель, но для которой славянство необходимо в исполнении ее великой исторической роли". Сказано все это глубоко верно, но столь же верно и то, что в реальной нынешней действительности никакого столкновения между славянской и польской политикой в Австрии нет и быть не может.
Иначе обстоит дело у нас. Россия -- государство национальное, и мы хотим, чтобы она и впредь оставалась таковым, даже в еще большей, чем до сих пор, степени. Во всяком национальном государстве основная народность, сознающая свое положение, стремится ассимилировать себе другие, инородческие народности, и национальное государство может лишь поощрять это стремление своей основной народности, конечная цель которого -- окрасить в свой цвет этнографическую и лингвистическую карту страны. Это естественное, стихийное, химическое стремление одного этнического элемента к более или менее быстрому, более или менее решительному поглощению другого, который попал в сферу его действия, представляет явление общее и возникает непроизвольно, но национальное государство облекает этот естественный и непроизвольный процесс в известную систему, более или менее определенную, смотря по характеру данного народа, его силе, его естественно-историческому и политическому положению и массе других чисто местных условий. В средствах и способах действия сказывается дух народа и его собственный, индивидуальный гений, так что и приемы ассимиляции у всякого народа, активно обладающего способностью к ней, -- свои собственные, наиболее для него подходящие, наиболее действительные в его руках. Другие, заимствованные со стороны приемы в его руках могут действовать неудовлетворительно, могут даже приводить к обратным результатам, к отчуждению, к дезассимиляции. В верности избранного пути сказывается гений великого народа.