Россия -- государство национальное, и это обстоятельство должно соответственным образом отражаться на всей ее внутренней политике. Русские национальные начала должны беспрепятственно действовать на всей территории Империи, объединяя и связывая ее широко раскинувшиеся части железным кольцом единой национальной политики, которая должна одухотворять самые отдаленные и омертвевшие национально окраины живительным и плодотворным духом русского центра.
Польские губернии -- одна из окраин русского государства, и потому, на основании приведенного выше принципа общегосударственной национальной политики, должны подвергаться ее действию наравне с прочими частями Империи. Но те же польские губернии представляют исконную территорию расселения польского народа, одного из главных представителей славянского племени, того самого племени, судьба которого должна быть для нашего народно-государственного организма предметом особой заботливости и самого доброжелательного, истинно-братского внимания. Представители этого племени, как мы доказывали в предыдущей главе, должны все войти в состав союзного всеславянского государства в качестве его полноправных членов, и принятая нами там в этом смысле формула не делает исключения и для поляков. Как мы доказывали выше, идея объединения всех славян в одно союзное государство сулит всем славянским народам, в том числе и русскому, серьезные выгоды и преимущества, и это мнение оказывалось вполне справедливым, когда речь шла о южных и западных славянах; оно оказывается сомнительным, когда дело доходит до поляков. Действительно, мы ничего не теряем, ничем не поступаемся, принимая в состав русско-славянской союзной державы болгар и сербов, хорватов и словенцев, словаков и чехов, греков, албанцев и мадьяр, и даже включение в состав ее румын не влечет за собою с нашей стороны никаких территориальных жертв, так как в румынскую национально-государственную область мы хотим включить Семиградье и Южную Буковину, но оставляем за собою Бессарабию, хотя желаем и в будущем относиться самым дружественным образом к молдавской части ее населения. От включения всех этих народов в состав русско-славянского союзного государства получается как для них (кроме одних мадьяр), так и для нас одна лишь польза, а жертвы могут потребоваться лишь в смысле усилий к осуществлению этого всеславянского государства, с образованием которого наша национально-политическая территория даже обогащается присоединением части Восточной Галиции и Буковины и Угорской Руси. Напротив, принятие в состав всеславянской державы поляков означает уступку довольно обширной территории, которая отходит от русского к польскому уделу этой державы, т.е., следовательно, перестает быть нашей окраиной, нашей национальной собственностью, какою она является ныне. В самом деле, принятие польского народа в состав всеславянской державы влечет за собою предоставление в его полную национально-политическую собственность не только Западной и Средней Галиции, которая все равно нам не принадлежит, но также и всего нашего Польского края, то есть наносит значительный ущерб нашей национальной государственности. Конечно, ущерб этот не может сравниться с тем, какой причинило бы нам восстановление польского государства, хотя бы даже только в этнографических его границах, так как во всеславянском союзном государстве все те земли, которые отойдут в состав польского удела, сохранят в значительной степени общеимперскую связь с Россией, главной составной частью всеславянской союзной державы, так что не смогут, например, явиться для нас угрозою в военном отношении. Тем не менее все же передача нашего Польского края полякам будет с нашей стороны, с точки зрения национальной политики, значительной жертвою, притом совершенно не находящею себе оправдания в соображениях внутреннеполитических. В самом деле, каковы могли бы быть, с точки зрения русской национальной политики, основания для предоставления полякам прав национально-государственной автономии? На этот вопрос отвечаем прямо: таких оснований мы не знаем. Требование автономии Польши отнюдь не вызывается и не может вызываться интересами нашей здоровой внутренней политики, и если находятся люди, доказывающие противное, они либо ошибаются, либо сознательно стараются ввести в заблуждение русское общество. Пожелания автономии Польши, коль скоро они исходят от поляков, представляют, конечно, явление вполне понятное и, беспристрастно говоря, извинительное: мы сами стремились бы к тому же, если не к большему, если б когда-либо имели несчастье очутиться в таком положении, в каком находятся, в смысле национально-государственном, русские поляки. Если же пожелания автономии Польши исходят от русских, то они служат доказательством либо крайне наивного и легкомысленного, либо сознательно недобросовестного отношения к вопросу. Тот факт, что многие весьма почтенные и заслуженные русские деятели и патриоты, например сенатор Евреинов, С.Ф. Шарапов, А.А. Киреев, Д.И. Иловайский, соглашаются на автономию Польши, отчасти даже требуют ее, ничего не доказывает: эти почтенные деятели либо ошибаются, либо исходят из других, не внутреннеполитических соображений. С точки зрения внутренней политики, всякие окраинно-инородческие автономии представляют явление вполне определенно отрицательное и разница между ними заключается лишь в степени вреда. Одни автономии вредны и недопустимы в большей, другие -- в меньшей степени, смотря по разного рода местным условиям и особенностям, географическому и этнографическому характеру данной окраины и т.п. В этом смысле автономия Польши действительно имеет для себя много преимуществ по сравнению с автономиями других окраин. Можно даже сказать, что все вообще доводы, которые приводят сторонники автономии Польши, имеют лишь чисто относительное значение: они доказывают лишь то, что из всех наших окраин Польский край имеет более всего прав на автономию и что мы от этой автономии сравнительно теряем наименее. Утверждать же, что мы выиграем, возвратив Польский край полякам, могут либо недобросовестные, либо недалекие люди. Мысль об автономии Польши как одной из окраин России должна быть поэтому решительно и бесповоротно отвергнута.
Этот вывод основывается на детальном рассмотрении доводов, какие могут быть приведены в пользу такой автономии. К разбору и оценке этих доводов мы ныне и перейдем.
На первый план сторонники автономии выдвигают доводы, так сказать, нравственного порядка: требования автономии они пытаются обосновать идеей справедливости. Однако такое обоснование представляется крайне шатким. Даже если допустить существование естественного права каждого народа на жизнь, на самостоятельное национально-политическое существование, самоопределение и т.д., такое естественное право имело бы силу лишь для каждого народа в отношении его к самому себе, а отнюдь не в отношении к нему других народов. Признав наличность такого естественного права на национально-политическую самостоятельность, мы признали бы лишь то, что всякий данный народ вправе стремиться к такой самостоятельности, но отнюдь не то, что другой народ не должен ему в этом препятствовать. Однако вопрос о самом существовании "естественного права" -- вопрос весьма спорный и неясный и истинный характер этого "права" может вызвать большие сомнения. Самое наименование "естественное право" указывает на его связь с законами естества, природы, но кто же не знает, что вся природа, среди которой мы живем и законам которой поневоле подчиняемся, чудовищно несправедлива, насквозь проникнута несправедливостью? Жизнь природы не знает и не дает пощады, жизнь природы -- это борьба, это истребление более слабых особей более сильными. Мир природы во всей своей необъятной шири и физической красоте подчиняется вполне определенным естественно-историческим законам, законам материи, не имеющим ничего общего с так называемым естественным правом. У природы есть своя справедливость, не имеющая ничего общего с нравственным законом, даже не однородная с ним. Значит ли это, что нравственного закона вообще нет? Нисколько. Это значит лишь, что нравственный закон, источник абсолютной справедливости, совершенно чужд природе, это значит лишь, что вытекает он не из природы, а из начала духовного, от Бога, и представляет принцип, скорее враждебный природе. Самый факт его существования может служить достаточным доказательством того, что сущее не исчерпывается миром внешним, чувственным, материальным, может рассматриваться как неопровержимое доказательство существования мира духовного, доказательство бытия Божьего. Закон Божественный, нравственный, и его провозвестница -- религия -- нераздельно господствуют в области духа, но не в мире природы. На рубеже этих двух совершенно чуждых, если не враждебных друг другу миров стоит человек, таинственное сочетание материи и духа, загадочная единственная точка соприкосновения двух чуждых миров, которые встречаются в нем и созерцают друг друга, удивляясь своему несходству. Его внешняя, физическая жизнь, как единицы и как массы, остается в сфере естественно-исторической, а высшие порывы мысли и нравственное чувство уходят далеко в глубь духовного мира, который сквозь душу человеческую смотрит на царство природы и льет на него свой "свет невечерний". Никто так хорошо, с такою несравненною точностью не разграничил эти два смежных мира, как Богочеловек Христос с его заветом "Кесарева" и "Божьего", мирского и духовного.
Стоя на рубеже природы и духа, человек, тяготея всем своим существом к той и к другому, пытается инстинктивно примирить их и слить воедино. С этою целью он творит право, то есть более или менее удачный (лучше сказать: более или менее неудачный) компромисс между законами двух сливающихся в естестве человека миров. Это право -- не "естественное", разумеется, а положительное и, в международной жизни, договорное -- стремится примирить суровую необходимость естественно-исторических, материальных законов с высокими принципами законов нравственных; оно и регулирует как индивидуальную, так и социальную жизнь человеческого рода. Являясь само плодом компромисса, оно не может отрицать ни одного из тех начал, которые легли в его основу. Оно не может, таким образом, отвергать ни абсолютной справедливости, ни естественно-исторической необходимости. Оно лишь умеряет, ослабляет оба эти чуждые друг другу начала, которые невозможно слить в стройное, гармоническое целое. Такова скромная, но важная область права, сфера человеческого закона. Поэтому только завзятый идеолог, ослепленный теорией, презирающий мир природы, плоти, может положить в основу своих поступков знаменитый девиз "fiat iustitia, pereat mundus", девиз, полный глубокого и трагического значения, так как действительно наступление абсолютной справедливости было бы равносильно гибели всего нашего мира. Не напрасно второе пришествие Христа Библия связывает со светопреставлением, с гибелью всего внешнего мира. Правда, человек кое в чем преодолел природу, кое в чем отверг ее законы и стал строить свое особое, не естественное, а зачастую и противоестественное понятие мирской справедливости. Завоевание в этой области, однако, пока не очень значительны, и, сверх того, они не всегда оказывались для человека благодетельными: скорее наоборот, они часто вредили ему как сыну природы.
Деление человечества на роды и виды -- расы, племена и народы -- есть факт вполне и исключительно естественно-исторический: оно -- простое явление природы, стоящее вне всякого влияния нравственного закона. С точки зрения последнего принадлежность к той или иной расе, племени или нации абсолютно безразлична и ни в какой, даже самой ничтожной, степени не может считаться достоинством или недостатком. Религия, провозвестница нравственного закона, по необходимости космополитична, не связана с расой, племенем или нацией, а Церковь, эта человеческая, мирская оболочка религии, величается именем вселенской. Для Церкви, как и для религии, действительно нет и не может быть ни эллина, ни иудея, ибо нравственный закон не знает и не делает никаких различий между ними.
Из сказанного ясно, что идея национальности есть идея от мира сего и потому не может опираться на те принципы, какие выдвигает нравственный закон: она должна руководствоваться лишь законами естественно-историческими, пренебрегая которыми, она теряет под собою почву, вянет и гибнет.
В силу чисто земной природы народности, не имеющей ничего общего, например, с идеей религиозной, идеей не от мира сего, национальная жизнь не входит совершенно, да и не может входить в область отвлеченной идеологии и не может подчиняться ей. Национальные вопросы полностью относятся к сфере "Кесарева"; национальные идеалы -- идеалы земные, мирские в полном смысле слова, религия, для которой "нет ни эллина, ни иудея", их не знает, но зато их знает и должна знать политика, которая также охватывает область только земного и совершенно чужда сфере нравственного закона.
Из сказанного ясно, что всякие ссылки на "высшую справедливость", когда дело касается национальных вопросов, лишены основания и попросту совершенно неуместны: для этой "высшей справедливости" совершенно безразлично, например, будут ли польские дети обучаться на родном языке или же на русском, немецком или еврейском, останутся ли они поляками или превратятся в испанцев или японцев. С точки зрения "Кесарева" это -- вопрос огромной важности, с точки же зрения "Божьего" он так ничтожен, как ничтожна снежинка, тающая на лету при падении на землю, даже более того, он попросту не существует, абсолютно безразличен. А раз расы, племена и народы, и их национальные идеи относятся всецело к области "Кесарева", земного, раз они, по существу, всецело подчиняются законам естественно-историческим, только облеченным в форму положительного или договорного права, то всякое стремление связать эти чисто природные факторы с законом абсолютной справедливости по меньшей степени неосновательно. Для суждения о национальной справедливости есть иные критерии, гораздо более, правда, условные, но зато и более верные для данной области. Они таятся, по существу, в естественных процессах и в управляющих ими законах природы.
Отсюда следует, что доводы нравственного порядка к вопросам национально-государственным просто неприложимы, и класть в основу их такие принципы нельзя, ибо это роковым образом грозит вырождением и гибелью тому народу, который бы сделал подобную ошибку. Тем самым и стремление обосновать польскую автономию на принципе справедливости должно быть признано несостоятельным.