Не только национальная зависимость, но даже национальное порабощение сами по себе еще нисколько не нарушают нравственного закона, для которого национальная самобытность не представляет решительно никакой ценности.
Из всего сказанного выше следует, что национальные отношения всецело подчиняются собственному закону борьбы за существование, ужасы которой лишь несколько смягчаются нормами положительного и договорного права. Это -- вывод весьма ценный для нашей государственности, в корне разрушающий инородческие притязания на автономии. Если б дело обстояло иначе, то наша государственность очутилась бы в крайне опасном положении, так как тогда не только поляки, но даже какие-нибудь вогулы или касимовские татары могли бы с одинаковым правом ссылаться на "принцип справедливости" и на нем строить свои национально-политические домогательства. По счастью, этот наиболее общий и наиболее популярный довод автономистов лишен всякой доказательной силы, так как справедливость и политика -- понятия разного порядка и совпадения между ними могут носить лишь случайный характер.
Совершенно иное следует сказать о доводах юридического характера. Доводы эти, например ссылки на определенные пункты определенных договоров, имеют и должны иметь в глазах государственного человека бесспорное значение, если только, разумеется, ссылки эти не основаны на передержках и не утратили значения в силу совершившихся с тех пор событий. Сторонники польской автономии также пытались найти опору своим домогательствам в международных договорах, и в частности в венском трактате.
Эти притязания нашли поддержку и со стороны некоторых представителей науки международного права. Одним из таких ученых явился, например, южноамериканский международник Кальво, который учил, что Польша не составляет неразделенной части Российской Империи и что полное присоединение Польши отнюдь не оправдывается "ни актами венского конгресса, ни каким-либо другим законным основанием". Такие крайние взгляды, конечно, остаются изолированными, но ссылки на венский трактат как на основание для автономии Польши делались сторонниками ее неоднократно вплоть до самого последнего времени. Однако лица, ссылающиеся на венский трактат, то есть на акт международно-правовой, упускают из виду, что международное право признает и право завоевания и что, каковы бы ни были постановления венского трактата по польскому вопросу, они утратили всякую силу благодаря восстанию 1831 года и новому завоеванию страны русскими войсками.
Вследствие этого нового факта договоры 1815 года, естественно, еще с 1831 года утратили в отношении Царства Польского всякое юридическое значение и превратились в чисто исторический документ. Права Империи на Царство Польское получили, в силу нового завоевания, совершенно новое обоснование, и тем самым Императорское русское правительство получило полное право организовать эти вновь завоеванные Империей области на совершенно новых основаниях.
Но и помимо этого, обращаясь к самим актам венского конгресса, надо признать, что поляки склонны придавать им чересчур широкое толкование. Постановления венского конгресса поляки стремятся истолковать в смысле установления полной автономии, какая была дарована Царству Польскому после его присоединения к Империи. Такое толкование представляется нам произвольным: Император Александр I дал Царству Польскому значительно больше, чем был обязан дать в силу постановлений венского трактата. Таким образом, объяснять эти постановления фактами действительного устройства Царства Польского в период 1816 -- 1831 гг. отнюдь не следует. Нужно держаться точного смысла венских постановлений, которые, бесспорно, устанавливают известный minimum привилегий для края, присоединяемого к Империи на правах отдельной области ("etat, jouissant d'une administration distincte"). Трактат определяет лишь внешние границы Царства, составляющие вместе с тем общеимперскую границу, граница же между Царством и Империей не определяется. На этот счет в трактате сказано лишь, что "Sa Majeste Imperiale se reserve de donner a set etat... I'extension interieure qu'Elle jugera convenable". Конечно, это указание можно понимать двояко -- как в смысле территориального приращения к Царству за счет смежных имперских земель, так и в смысле уменьшения территории Царства, и только другие исторические данные, известные о намерениях Императора Александра I, заставляют понимать это место именно в смысле расширения. Но, во всяком случае, в трактате ясно указано, что это -- отнюдь не обязательство, а лишь право Императора.
Делая эти замечания, мы, впрочем, отнюдь не намерены отвергать того неоспоримого факта, что венский трактат, присоединяя Царства на вечные времена ("a perpetuite") к Империи, в то же время признал значительный minimum прав как за ним, так и за другими частями герцогства Варшавского, отошедшими к Пруссии и Австрии, или, точнее, за польскими подданными этих государств. Текст этого постановления гласит: "Les Polonais sujets respectifs de la Russie, de I'Autriche et de la Prusse obtiendront une representation et des institutions nationals, reglees d'apres le mode d'existence politique que chacun des gouvernements auxquels ils appartiennent jugera utile et convenable de leur accorder".
Из этих слов ясно, что трем державам, совершившим этот, по счету шестой, раздел земель бывшего польского государства, представлялась возможность толковать договор более широко или более узко. За критерий в этом случае следует принимать не то, что сделал для поляков император Александр I, а то, что сделали для них, в исполнение постановлений венского конгресса, правительства Австрии и Пруссии. Это и будет тот minimum, который был действительно установлен венским трактатом как обязательный для каждой из трех держав, тот minimum, предоставления которого польские подданные Императора Александра I могли бы по праву себе требовать в период времени между 1815 и 1831 годами.
Таковы постановления, содержащиеся относительно Польши в "Acte final" венского конгресса от 9 июня 1815 года. Точный смысл этих постановлений станет еще более ясным, если обратимся к нескольким другим, более ранним документам того же конгресса. Из таких документов можно упомянуть ноту русского уполномоченного графа Нессельроде от 31 декабря 1814 года, обращенную к уполномоченным Австрии, Пруссии и Англии, в которой сказано о присоединении Царства Польского "a la couronne de Russie, comme etat uni auquel Sa Majeste Imperiale se reserve de donner une constitution nationale et I'extension de limites qu'Elle jugera convenable". В этой ноте самое предоставление "национального устройства" Польше предлагается лишь как право Императора.
Еще большее значение имеют два других документа венского конгресса -- сепаратные договоры о шестом разделе Польши, заключенные 21 апреля (3 мая) 1815 года между Россией, с одной стороны, Австрией и Пруссией, с другой. Формула, содержащаяся в русско-австрийском договоре, вполне совпадает с той, какую находим в разобранном выше "Acte final"; формула же, заключающаяся в договоре русско-прусском, несколько разнится от нее. А так как оба договора заключены одновременно, то, естественно, текст одного может служить для интерпретации текста другого акта. Формула, употребленная в тексте русско-прусского договора, такова: "Les Polonais sujets respectifs des hautes parties contractantes obtiendront des institutions qui assurent la conservation de leur nationalite d'apres les formes d'existence politique que chacun des gouvernements auxquels ils appartiennent jugera convenable de leur accorder". Из этого текста видно, что правительства России и Пруссии взаимно оставляют за собою, в сущности, полную свободу действий и что обязуются дать своим польским подданным всего лишь "некоторые учреждения, обеспечивающие сохранение польской народности". Это, очевидно, и есть тот весьма скромный minimum, дать который обязались участницы венского конгресса.