Из приведенных нами главных положений венского трактата по польскому вопросу ясно, как невелики, в сущности, были льготы, предоставление которых вменялось русскому правительству в обязанность, и насколько превосходила их та полная автономия, какую дал Польше Император Александр I, отнюдь не в силу международных обязательств, а лишь по великой милости.
Хорошо понимая крайнюю расплывчатость и несостоятельность своих ссылок как на "требования справедливости", так и на международно-правовые акты, сторонники автономии Польши стараются все более обосновать ее на соображениях утилитарного характера; они пытаются доказать, что предоставление Польскому краю автономии лежит в интересах России и русской государственности. Доводы такого характера, разумеется, заслуживают обстоятельного рассмотрения и полного внимания русских государственных людей, так как язык таких доводов -- язык, понятный для политика и приемлемый для него. Итак, верно ли, как то утверждает, например, сенатор Евреинов, что кроме "исторической справедливости" "государственный разум и имперский интерес России одинаково требуют возвращения Царству Польскому временно утраченной им политической автономии"?
Названный только что русский государственный деятель находит, что вообще "обладание Польшей для России невыгодно ни в стратегическом, ни в экономическом отношениях".
В доказательство первого из этих положений сенатор Евреинов говорит: "Выступающее положение Царства Польского имеет в стратегическом отношении то значение, что уже до начала кампании с вероятными противниками мы оказываемся обойденными ими с обоих флангов". В подтверждение автор приводит подлинные слова Императора Николая 1 из записки, опубликованной Н.К. Шильдером, где, между прочим, говорится: "Бросив взгляд на карту, страшно становится, видя, что граница польской территории Империи доходит до Одера, тогда как фланги отходят за Неман и Буг, чтобы опереться ближе Полангена в Балтийское море и устьев Дуная в Черное море. В этой выдающейся части находится армия, чтобы держать ее в покорности... Выгоды от этого неудобного положения ничтожны, а недостатки велики и даже угрожающи. Остается решить, как помочь этому. Я тут не вижу другого средства, кроме следующего: объявить, что честь России получила полное удовлетворение завоеванием королевства, но что истинные ее интересы требуют установить свою границу по Висле и Нареву". Тот же взгляд высказывал поэт князь Вяземский, который писал в 1831 году, что "собственно для пользы России как государства он предпочел бы это царство совсем отсечь, бросить... Пускай Польша выбирает себе род жизни; до победы нельзя было так поступать, но по победе очень возможно". Сенатор Евреинов указывает затем на тот факт, что "пограничные крепости наши выстроены по сю сторону Вислы и что на железных дорогах по ту сторону Вислы сохраняется узкая иностранная колея, разобщающая их с русской железнодорожной сетью", и делает отсюда вывод, что "и в настоящее время русский генеральный штаб держится такого же взгляда на стратегическое значение Царства Польского".
Как ни авторитетны имена, приводимые автором, позволяем себе категорически утверждать, что мнение о невыгодности для России, в отношении стратегическом, обладания Царством Польским представляет собою попросту какое-то недоразумение. Упускается из виду коренное различие между обладанием данной территорией и системой государственной обороны. Для действительности последней отнюдь не необходимо, чтобы всякая часть прилегающей к границе территории была равномерно занята войсками, скорее наоборот, такая система дислокации явилась бы вернейшим источником слабости обороны. Даже если бы наш генеральный штаб действительно выработал такой план войны, при котором Царство Польское было бы совершенно оголено от русских войск (кроме мелких отрядов, необходимых для обеспечения в крае русского владычества), даже и в этом случае мы не имели бы еще оснований говорить, что обладание Польским краем причиняет нам ущерб в стратегическом отношении. В самом деле, ведь наш противник, прежде чем добраться до линии нашей действительной обороны, был бы вынужден предварительно занять своими войсками край хотя и беззащитный, но все же занятый небольшими нашими отрядами, которые, отступая, могли бы значительно замедлять его движение, парализовать его средства сообщения, а в то же время в польских губерниях могла бы быть произведена и мобилизация, которая, даже при неблагоприятных обстоятельствах, все же несколько усилила бы нашу армию. Но ведь выдающееся далеко на запад положение польского края представляет нам и преимущества, прямо-таки неоценимые в стратегическом отношении, если только мы найдем способ использовать их. Вопрос об этом мы надеемся обстоятельно обсудить в следующей, второй части настоящего труда, где будет речь о русской военной политике.
Другой довод автономистов -- утверждение, что обладание Царством Польским приносит теперь России прямой ущерб и в экономическом отношении. По этому вопросу, весьма сложному и специальному, высказывались и поныне высказываются самые противоположные мнения. Автор этих строк не считает себя достаточно компетентным в этом вопросе и не решается поэтому определенно стать на ту или иную точку зрения, но считает нужным отметить один чрезвычайно интересный и характерный факт, на который, кажется, никто еще не обратил должного внимания: польские исследователи вопроса с увлечением доказывают, что Привислинье дает казне крупный избыток дохода и что совершенно неверны утверждения, будто эта окраина развивается и тучнеет за счет русского центра. Русские исследователи, даже враждебные автономии, наоборот, с не меньшим увлечением доказывают, что окраина эта берет от центра значительно больше, чем ему дает. Выходит, что поляки создают доказательства против автономии, а русские -- в пользу ее...
Несравненно менее спорным должен быть признан вопрос о возможности или невозможности обрусения Польского края. Огромное большинство авторитетных исследователей, частью опираясь на результаты обрусительной политики, частью a priori, утверждают, что обрусение невозможно. Утверждают это не только польские деятели, но и русские люди, безусловно, заслуживающие полного доверия. Так, например, Н.А. Милютин после подавления восстания 1863 года писал: "Все усилия наши обрусить Польшу останутся напрасными. Мы никогда не успеем посредством обучения, привязать к себе поляков, слить их с Россией, переменить направление их мыслей и политических стремлений... Достаточно, если поляки будут учиться русскому языку как одному из необходимых предметов общего образования". Другой деятель, серьезный русский ученый и славянофил А.С. Будилович, утверждал, что обрусение польского народа "невозможно и потому нежелательно... Лучше даже потерять Польшу, чем насильственно ее обрусить". Признавая недопустимым также и онемечение Польши, А.С. Будилович приходит к заключению, что остается одно: "Сохранение польским народом своей исторической личности. Это не то что возможно и желательно, но необходимо и потому неизбежно, как требование права, как закон природы, как условие свободы, как залог будущности". При желании легко было бы привести, как и делают партизаны автономии, еще немало других заявлений в том же роде, но это не входит в наши цели. Не преувеличивая нисколько значения таких заявлений, необходимо все же признать, что они заставляют пересмотреть и тщательно взвесить вопрос об обрусении поляков, для того чтобы, если дело обрусения действительно так безнадежно, не терять понапрасну средств и сил на его осуществление.
Действительно, нужно признать, что задача обрусения Польского края наталкивается на чрезвычайные трудности. Польский народ сверху донизу проникнут насквозь духом национализма. Воспоминания о славном прошлом, единство происхождения и религии, звучный и разработанный язык, богатая количественно и качественно самобытная литература, наличность значительного культурного уровня и экономического благосостояния -- все это факты, мало благоприятствующие денационализации. К этому еще присоединяется однородность этнографического состава населения края, в котором, кроме евреев, непольские элементы живут обособленными группами, и весьма значительная плотность этого населения -- более значительная, чем в какой бы то ни было иной части России, так как на каждую душу приходится в среднем всего по 1,2 десятины земли. Такая плотность также является крупным препятствием к обрусению края, так как лишает нас возможности залить волною русских переселенцев. Следует отметить, что о такое же точно препятствие разбиваются усилия немцев в германской Польше, где достигнутые германизацией края результаты совсем не соответствуют положенным на это дело усилиям и великим затратам. Наконец, и значительная абсолютная численность поляков (в Царстве Польском число поляков не менее 7 миллионов душ), и независимое положение польского народа в соседней Австрийской Галиции также мешают легкости обрусения. Неблагоприятное влияние всех этих факторов весьма сильно и даже при больших усилиях устранимо лишь отчасти. Наши попытки обрусительной политики, никогда не бывшие, правда, ни достаточно настойчивыми, ни достаточно продолжительными, совершенно не успели справиться с неблагоприятным влиянием всех перечисленных выше факторов. Более того, наши обрусители не успели даже добиться достаточного распространения русского языка в Польском крае и до сих пор, к стыду нашему, количество поляков, совершенно не знающих по-русски, исчисляется миллионами. Этот последний, поистине скандальный, результат объясняется, конечно, частыми переменами курса нашей политики и кратковременностью ее действия.
Иначе, по крайней мере, в этом одном отношении, возможно было бы добиться полного успеха. Это, разумеется, было бы не обрусением, а лишь некоторым приобщением края к русской государственности, но и этого мы достигнуть не успели.
То обстоятельство, что действительное обрусение нашей польской окраины является делом в высшей степени трудным и даже почти безнадежным, конечно, значительно уменьшает для нас ценность обладания ею. Уменьшает, но не уничтожает, не делает отрицательною величиною. Все же обстоятельство это значительно обесценивает для нас обладание ею, чем и объясняются многочисленные и авторитетные голоса, предлагающие совсем бросить эту окраину, даже продать ее Германии. Думаем, что такие советы -- голос отчаяния, а не государственной мудрости. Осуществить их можно было бы в том случае, если б мы окончательно изверились в славянах и бесповоротно, раз навсегда, отказались бы от всякой славянской политики. Надеемся, что, несмотря на некоторые разочарования, отчасти вытекающие из того, что славяне такие же люди, как и мы, не лишенные различные недостатков, отчасти же являющиеся следствием наших собственных ошибок и излишнего нетерпения в вопросах, которые не могут разрешиться сразу, дело никогда не дойдет до такой крайности и славянство станет надежным оплотом России на Западе.