Это обстоятельство объясняет нам, между прочим, причину постоянного возобновления зарубежными славянами разговоров о русско-польском примирении, толки о котором неминуемо возобновляются на каждом славянском съезде. Нам, русским, это кажется странным, вызывает некоторое нетерпение и даже подозрения в неискренности; у нас склонны приписывать эту настойчивость каким-то польским интригам -- и по адресу депутата Крамаржа и других славянских деятелей порой раздаются даже неприязненные замечания. В действительности дело обстоит много проще: устами зарубежных славян, которые, в огромном большинстве, с искренним сочувствием относятся к России, говорит не интрига, а просто трудно скрываемая тревога за собственную участь. Так как мы никаких эгоистических замыслов в отношении славян не таим, то для нас эта тревога трудно понятна, но они не видят в ней ничего эфемерного, тем более что многочисленные враги славянского единения никогда не упускают случая напомнить им о "русском море". А этого моря зарубежные славяне, пламенные националисты, боятся почти столько же, как и немецкого засилья...
Другою причиною интереса славян к польскому вопросу является желание видеть поляков в рядах борцов за славянство, а не среди их противников или, в лучшем случае, равнодушных к исходу борьбы зрителей, а равно и вполне верное соображение, что с поляками славянское племя будет значительно сильнее, чем без них. И это желание, и эти соображение могут, разумеется, быть признаны вполне разумными и основательными с общеславянской, а значит, и с русской точки зрения, особенно ввиду многочисленности и могущества, угрожающих русско-славянскому миру враждебных сил.
Особое значение польскому вопросу придает в глазах прочих славян и географическое положение польских земель: Польша -- единственное место, где Россия непосредственно соприкасается со славянством, почему русско-польские отношения являются в глазах последнего как бы эмблемою отношений русско-славянских. Естественно, что всякое трение в этой именно части славянского мира привлекает к себе преимущественное внимание и истолковывается в невыгодном для России смысле.
Таким образом, наблюдаемое среди зарубежных славян желание уничтожить рознь, разделяющую два главных славянских народа, есть, конечно, желание и вполне законное, и заслуживающее всякого сочувствия и поддержки. Так, конечно, и в прошлом, и в настоящем относились и относятся к этой розни и все русские люди, понимающие значение славянства для России, хотя и не всегда согласны были с теми способами, какие рекомендуются для достижения примирения. Неудивительно также и то, что на русско-польскую рознь обращается ныне больше внимания, чем на другие усобицы, существующие среди славян: это вполне объясняется первенствующим значением этих двух членов славянской семьи. Само собою разумеется, однако, что и другие однородные распри не должны быть оставляемы в тени, но их также следует выяснить и устранить во имя общего блага и обоюдных интересов, на основе территориального разграничения национальных уделов.
Из приведенных выше соображений видно, что общеславянский вопрос не может быть удовлетворительно разрешен в приемлемом и желательном для России смысле без одновременного разрешения польского вопроса в духе славянского братства и национально-политической автономии, т. е. без предоставления польскому народу во всеславянской державе того же положения, какое займут в ней все прочие славянские народы. Без этого все наши усилия поставить славянский вопрос на правильную почву, то есть на почву политического объединения племени вокруг России, будут напрасны, и славянское движение будет роковым образом вращаться в заколдованном круге неославистской культурно-экономической идеи или, что еще хуже для всего племени, попадет в тину австрославизма. Это не значит, разумеется, что мы, русские, не сможем и без разрешения польского вопроса оказывать ценные услуги зарубежным славянским братьям и даже, быть может, приносить ради них тяжкие жертвы: это значит лишь, что без разрешения польского вопроса все эти услуги и все эти жертвы будут оставаться для нас бесплодными, а для осуществления нашей племенной идеи безрезультатными и только будут идти на пользу нашим противникам и соперникам, славяне же к нам не пойдут. Весьма характерные образчики этого мы имели уже однажды в Сербии и Болгарии. При таких условиях нам придется лучше совсем отказаться от славянской политики и от той весьма значительной подмоги, какую славянство может оказать русскому государству в дни тревожного будущего, когда нам придется вести борьбу с новыми, еще неведомыми, но, несомненно, весьма серьезными опасностями. А между тем ввиду как этих опасностей, так и других причин и соображений такой отказ в высшей степени нежелателен во всех отношениях.
Сопоставляя итоги польского вопроса, как они представляются с точки зрения внутренней, национальной политики России и с точки зрения ее политики племенной, видим, что они противоположны друг другу и что в то же время, как с первой национально-политическая автономия не только не нужна, но даже и вовсе нежелательна и принципиально, и практически, со второй она не только желательна, но даже совершенно необходима. Какое же решение, спрашивается, должно получить перевес? Должны ли, при разрешении польского вопроса, взять верх соображения нашей национальной политики или нашей политики племенной? Вот вопрос, к которому в конечном итоге приводит нас рассмотрение польского вопроса.
Отвечаем: по нашему мнению, польский вопрос необходимо решить согласно требованиям нашей славянской политики.
Причина такого решения ясна. Конечно, вообще говоря, национальная политика наша важнее славянской, внутренняя важнее внешней и потому должна идти впереди ее. Но дело в том, что в системе нашей национальной политики польский вопрос занимает, правда, довольно видное, но далеко не первенствующее место: он лишь один из многочисленных у нас окраинных вопросов, притом касающийся такой окраины, которая для самого русского народа наименее нужна и пригодна. Конечно, сами по себе обстоятельства, уменьшающие для нас ценность Польского края, не были бы достаточны для того, чтобы мы решили попросту отказаться от него, как-то находили и находят иные, даже весьма патриотично настроенные деятели. Оставаясь, в русском национальном смысле, наименее ценной окраиной, Польский край все же отнюдь не есть quantite negligeable, и Россия очень хорошо сделала, что сохранила его в своих руках. Это было актом великой государственной мудрости. Но овладеть и сохранить недостаточно: надо еще найти наилучший способ использования. Другие окраины ценны для нас главным образом либо как простор для возможно большего разрастания и распространения русского народа, либо еще, сверх того, как доступ к морям и океанам, как важные и национально-выгодные позиции. Польский край для нашей колонизации непригоден, напротив, он сам непрестанно колонизует всю Россию. Конечно, русский народ покорил Польшу для себя, как для себя же покорил он и Поволжье, и Сибирь, и Финляндию, и Кавказ, и все прочие ближние и дальние окраины необъятной России. Но использовать Польшу он не может, и еще очень недавно многие находили, что самое лучшее, что можно сделать с Польшею, это... продать ее немцам. Думаем, что хотя такая сделка, несомненно, принесла бы нам несколько миллиардов рублей, но что, в конечном итоге, она мало выгодна. Гораздо целесообразнее пожертвовать этой окраиной ради интересов нашей славянской политики, тем более что, во-первых, для успеха последней эта жертва необходима, и, во-вторых, Польша в этом случае не пропадет совсем для нас, но будет продолжать приносить Империи известную государственную пользу. Решение это и потому приемлемо с точки зрения русской национальной политики, что принимается оно не зря, не в силу "принципа справедливости" или иных негосударственных соображений, а в интересах государственной политики, и что, сверх того, такое разрешение нашего польского вопроса, как вытекающее из специальных мотивов, нисколько не влияет на нашу общую окраинную политику, которая должна оставаться впредь вполне национальной, русской. Мы намеренно не коснулись до сих пор еще одной важной стороны вопроса: отношения самих поляков к славянской идее вообще и к установлению всеславянского союзного государства в частности. Отношение это, как известно, является довольно отрицательным -- частью равнодушным, частью даже прямо враждебным. Нет, однако, никаких оснований предполагать, что это -- врожденная черта польского национального характера, то есть, значит, что она неустранима. Прежде всего, поляки не могли иметь никакой уверенности в том, что торжество всеславянской идеи не явится полным разгромом их собственной идеи национальной, на почве которой, как мы ясно видим, стоят все вообще славянские народы, не исключая и нас. Действительно, многие славянофилы, например Данилевский, весьма сдержанно, условно и с большими оговорками говорили о будущем положении поляков в едином славянском государстве. Это, естественно, не могло располагать к племенной политике поляков, раз они не могли ждать от этой политики никаких для себя национальных выгод. Для нас, русских, племенная политика должна явиться источником новых народно-государственных сил, и с этой целью мы ее и предпринимаем; для поляков же она такого приращения сил не знаменует, почему нельзя и удивляться, что они холодно относятся к ней. Более того, объединение всего славянства под верховенством России делает окончательно невозможною всякую мысль о восстановлении исторической Польши, тогда как, напротив, принцип австрославизма, бесспорно, открывает к тому широкую возможность. Наоборот, будущий польский удел всеславянской державы составляет лишь часть земель бывшего польского государства. Таким образом, являясь весьма блестящим по сравнению с нынешним национально-политическим положением польского народа, это будущее положение остается, тем не менее, лишь жалкою тенью прошлого.
Само собою разумеется, что это -- непоправимое следствие многообразных исторических, естественных и иных условий жизни польского народа и что с этим полякам необходимо примириться -- и чем скорее, тем лучше для них. Большая половина исторического польского государства состояла из областей, составляющих нынешний Западный край, областей преимущественно русских как в смысле историческом, так и в смысле преобладающего населения. Естественно, таких областей Россия никогда добровольно не отдаст ни за какие блага, и полякам следует раз навсегда расстаться с мыслью о возвращении их. Но скорбь поляков в данном случае психологически вполне понятна: потерпевший кораблекрушение народ может радоваться, если уцелел и спас часть имущества, но к этой радости естественно примешивается и скорбь об остальной, утраченной части.
Это психологическое настроение необходимо понять и иметь в виду, чтобы воспрепятствовать всяким нежелательным случайностям. Но об этом речь еще впереди.