Какая верная и глубокая мысль! Если Петербург и Москва -- синонимы русской национальной государственности, то Киев и особенно Цареград -- символы объединяющего и уже объединенного славянства. Поэт ясно говорит этими словами, что польско-русское примирение может состояться не на почве русской государственности, государственности национальной, для которой поляки являются инородцами, а на почве возродившейся племенной жизни, на почве племенной всеславянской государственности, в системе которой и русские, и поляки явятся одинаково равноправными и законными хозяевами, одинаково полноправными братьями, хотя старшинство в славянской семье останется навсегда естественным и неоспоримым уделом русского народа, народа -- носителя племенной идеи и главного борца за ее воплощение.
Итак, национально-политическое воскрешение поляков -- дело будущего. Но что же, спрашивается, является делом настоящего? Что же должны мы предпринять в отношении поляков теперь? Каков должен быть наш ближайший великий акт в области польского вопроса?
На это ответим так: теперь мы должны торжественно признать, что конечною целью и идеалом нашей политики в польском вопросе является не обрусение поляков, а сохранение польской нации и национально-политическая автономия ее в составе всеславянской союзной державы. Теперь мы должны перед лицом России и славянства дать польскому народу непоколебимую уверенность в том, что в день возникновения всеславянского союзного государства польский народ займет в нем положение полноправного члена союза.
Этот великий, хотя лишь чисто принципиальный акт России будет иметь огромные и благодетельные последствия для всего дела славянского объединения. Он воочию покажет зарубежному славянству, каковы наши действительные намерения в отношении поляков и вместе с тем как ошибочны утверждения и клеветнические измышления врагов единения и братства славян относительно "русского моря". Он успокоит чувствительные сердца многих наших братьев, не могущих примириться с печальной участью второго в славянстве народа. Он укажет самому этому народу прямой и надежный путь сохранить и навсегда обеспечить свою национальность, хозяйские права на свою землю и свое всестороннее развитие в будущем. Он направит наших польских братьев в русло славянской политики, где им открывается широкая перспектива плодотворной работы на пользу как собственного народа, так и всего племени. Особенно благоприятно в этом отношении положение австрийских поляков. Близкие отношения поляков с австрийской государственностью, которая в течение последних сорока с лишним лет была для них действительно не мачехою, а родной матерью, и польский лоялизм в отношении династии Габсбургов как бы предназначают австрийских поляков к выполнению весьма важной и почтенной задачи -- быть посредниками между Австрией и славянством и таким образом стать настоящим центром всеславянского движения. Избрав этот путь, австрийские поляки не только сослужат действительно добрую и великую службу своей династии и Австрии, а также и всему славянству, но вместе с тем наилучшим образом устроят и свое собственное национальное будущее, притом наиболее честным, и вместе наиболее прочным и быстрым образом. Мирное слияние русской и австрийской государственности в одно более великое всеславянское целое, примирение и согласование панславизма с лояльными чувствами зарубежных славян к их династии -- вот нынешняя историческая задача польского народа, вот драгоценная услуга, которую поляки могут оказать ныне своему племени.
Мы сильно настаиваем на этом пункте, так как придаем ему огромное значение в деле мирного объединения славян, более того -- видим в нем единственный выход из заколдованного круга, в каком вращаются австро-венгерские славяне. Внутренне понимая необходимость объединения славян, сознавая несостоятельность его суррогата -- австрославизм, зарубежные славянские политики либо боятся открыто говорить о необходимости политического единения западною и южного славянства с восточным, либо даже отвергают мысль о таком единении. Первое производит впечатление трусости и фальши, второе -- еще худшее впечатление какого-то затаенного расчета, чего-то такого, что по-русски выражается словами "себе на уме". Замечая такие оттенки чувств и выражений, русские люди испытывают довольно-таки странное ощущение и начинают с недоверием относиться к австрийским славянам вообще. Такое отношение, конечно, глубоко прискорбно, потому что все наиболее неприятные для нас, режущие наш слух выражения зарубежных ораторов на славянских съездах являются следствием не какой-то двуличности, а вытекают из чрезвычайной трудности и щекотливости их положения. Австро-венгерские славяне, с одной стороны, сознают лежащий на них долг лояльности к Австро-Венгрии, с другой -- испытывают сильное и, в огромном большинстве, вполне искреннее чувство тяготения к России, величайшей славянской державе, естественной представительнице и опоре всего племени. Это чувство, именуемое стремлением к всеславянской солидарности, необходимо включает и элемент политический, панславистский в истинном значении этого слова. Политическое объединение славянского мира является, таким образом, естественною целью славянского движения, идущего правильным путем. Всякие разговоры о единении культурном и экономическом, несмотря на всю важность и чрезвычайную желательность того и другого, являются, сами по себе, хождением вокруг да около чего-то другого, еще более значительного и существенного, и этим чем-то другим и является политическое (национально-федеративное) объединение славянского племени, ибо славянский вопрос есть вопрос прежде всего политический. А так как, естественно, меньшее должно примкнуть к большему, а не наоборот, то, следовательно, австро-венгерские славяне должны стремиться к политическому объединению с Россией. Но стремиться к этому -- не значит ли для подданных Австро-Венгрии изменить своему императору или своему королю? По-видимому, да. В итоге создается поистине безвыходное положение между лоялизмом национально-племенным и лоялизмом династическо-государственным, по крайней мере таковым оно кажется австро-венгерским славянам.
И однако из этого невозможного положения один выход есть, и выход хороший, почетный и вполне честный. Если разобраться в чувствах лоялизма австро-венгерских славян, то легко убедиться, что предметом привязанности их является не государство, а лишь монарх, или, лучше сказать, династия. Все проявления национального движения славян Цислейтании и Транслейтании направлены против государства, против Австрии и против Венгрии, и если, тем не менее, эти движения не разорвали еще оба этих государственных организма на клочья, то исключительно благодаря тому, что этому препятствует преданность династии. Благодаря этому в Австро-Венгрии необходимо делать точное различие между лоялизмом династическим и лоялизмом государственным: в то время как последний является чистейшей фикцией, почти не существующим призраком и, во всяком случае, славянам совершенно чужд, первый, напротив, довольно силен и на нем держится все государственное единство монархии. Эту разницу должны хорошо уяснить себе как мы, так и австро-венгерские славяне, ибо она дает ключ к правильной постановке всего вообще зарубежного славянского движения. Лоялизм австрийский и лоялизм венгерский, по существу и ныне совершенно чуждые австро-венгерским славянам, должны быть ими отвергнуты со всей решительностью как начало глубоко враждебное славянству, как источник национального порабощения и племенной слабости. Совершенно иное лоялизм династический, это достойное величайшего уважения монархическое чувство, прочности которого у австро-венгерских славян надо скорее радоваться. Во всяком случае, истинные доброжелатели России и славянства никогда не должны делать этот лоялизм мишенью своих нападок. Стремление подорвать этот династический лоялизм, настолько сильный, что на нем одном и до сих пор держится все государственное здание Австро-Венгрии, могло бы больше всего содействовать видам партий переворота и имело бы самое пагубное влияние на все дальнейшее направление славянского движения, в котором и так уже содержится слишком достаточно революционных элементов и которое при дальнейшем умножении их легко могло бы утратить всякую прелесть для русских людей и превратилось бы в настоящую египетскую язву. Таким образом, мы можем лишь сочувственно относиться к династическому лоялизму австро-венгерских славян, являющемуся результатом многовековой истории и освященному как традициями, так и чувствами народов. Разрушение этого лоялизма было бы в то же время разрушением монархического чувства вообще, а этого, конечно, мы должны всячески избегать. Вместо борьбы с этим лоялизмом, борьбы крайне тяжелой и неблагодарной и, во всяком случае, сопряженной с необходимостью глубоких потрясений и нравственной трагедией, следует поставить целью примирение династического лоялизма австро-венгерских славян с панславизмом, который мыслим лишь в виде объединения с Россией. Поэтому и более удобным и целесообразным, при существующих условиях, нужно признать такой способ объединения славянского мира, при котором не был бы коренным образом задет лоялизм австро-венгерских славян к своей династии, которую они, в конце концов, успели полюбить и с которою порвать им, как видно по всему, совершенно нежелательно или, во всяком случае, нелегко.
Таким образом, задачею австро-венгерских славян является ныне увлечь свою династию на путь самого тесного единения с Россией, целью которого явится образование всеславянского союзного государства, в состав которого войдут народы вместе со своими государями. В деле осуществления этой задачи именно австрийские поляки могут оказаться особенно полезными, ускорив ее выполнение, а с ним и начало столь желанного автономного периода своей национальной истории.
Коснувшись попутно австрийских поляков, не можем не остановиться еще на одной стороне русско-польских отношений -- на положении в Восточной Галиции, где поляки ведут свою национальную политику в ущерб русским интересам. Это обстоятельство вызывает со стороны русских националистов постоянные нарекания, по существу совершенно основательные, но, к сожалению, не считающиеся с некоторыми особенностями местного характера.
Национальная борьба в пределах Галичины обыкновенно понимается, как борьба между русскими и поляками. Такое представление не совсем верно. В действительности, там борются не два, а три национальных идеала -- польский, русский и украинский. Что такое представляет собою, в смысле этнографическом и политическом, эта последняя "нация", ведущая свое происхождение от Мазепы, -- известно слишком хорошо. Даже такой искренне-либеральный писатель, как сенатор Евреинов, в своей книге "Национальные вопросы на инородческих окраинах России", касаясь украинства, говорит: "Ознакомившись со значением украинофильства у нас и в Австрии, на вопрос, что из себя представляют "украинцы", надо ответить так: "украинцы" австрийского толка -- это русские люди, которые изменили русской национальной идее, политиканы, которые, преследуя личные выгоды, передались на сторону чужеземцев, политические интересы которых противополагаются жизненным интересам России и славянского мира". К этому определению остается добавить разве, что сказанное об австрийских украинцах вполне верно и для украинцев "просвитского" толка, орудующих в Российской Империи, тлетворную деятельность которых правительство неизвестно почему терпит, хотя не подлежит сомнению, что в русском народно-государственном организме они представляют собою крайне вредный фермент разложения.
Но если это так, то, спрашивается, какой нам интерес и какая польза сочувствовать этим украинцам в их борьбе с поляками, какой смысл оказывать им хотя бы косвенную, чисто нравственную поддержку? Никаких оснований для этого нет, и украинцы, доколе они желают оставаться таковыми и отвергают свое тождество с русским народом, являются для последнего, в действительности, гораздо более заклятыми и опасными врагами, чем поляки. Отсюда следует, что в Галичине предметом наших забот и нашего сочувствия могут быть лишь те элементы, которые сами признают себя русскими и которые известны под именем партии старорусской, что же касается украинцев, то ни тени сочувствия или поддержки оказывать не должны, так как каждый их успех не только в борьбе со старорусской партией, но даже и в борьбе с поляками является нашим поражением. Отсюда ясно, что мы должны прийти с поляками к соглашению относительно украинцев. В силу этого соглашения мы можем предоставить полякам в отношении украинцев полнейшую свободу действий, можем вполне отдать их на съедение полякам, нисколько не возмущаясь, если последние станут их угнетать, и ничуть не огорчаясь польскими успехами в этой национальной борьбе. Мы должны, так сказать, поставить галицких украинцев вне закона в смысле национальном. Польза такого отношения вполне ясна: усиление польского народа в Галиции несколькими десятками или даже несколькими сотнями тысяч душ ничего особенно опасного для нас не представляет и нисколько не меняет общего соотношения сил народов русского и польского. Напротив, существование нескольких десятков или сотен тысяч душ "украинцев", которые являются не отдельной нацией, а лишь враждебной русскому народу политической партией изменников и головотяпов -- факт для нас крайне нежелательный, потому что может иметь деморализующее влияние на наше малорусское население, которое по происхождению совершенно ведь тождественно с "украинцами", благодаря чему мазепинцам легко вводить его в заблуждение. При таких условиях в высшей степени важно уничтожить самый очаг этой национальной измены, и если поляки, лучше уразумев свои истинные выгоды, захотят это сделать, то мы охотно можем им предоставить carte blanche в этом отношении, хотя бы последствием этого явилось некоторое увеличение польской национальной территории на рубеже польской и русской этнографической области. Взамен этого австрийские поляки должны признать национальные права старорусской партии Галича и прекратить борьбу с ее представителями. И если поляки удовольствуются ополячением украинцев и перестанут посягать на национальные права старорусской партии, то мы увидим в этом первый шаг польской славянской политики и можем немедленно ответить уступками в Привислиньи.