В этих словах ученый-автор совсем напрасно старается приписать системе естественных границ некий чисто провиденциальный характер, какого она, конечно, в действительности совершенно лишена и какой, во всяком случае, отнюдь не мог бы считаться для нее существенным признаком.
Ту же ложную точку зрения проводят в своем сообща составленном курсе международного права Т. Функ-Брентано и А. Сорель. По их определению, "les frontieres naturelles seraient celles que la nature aurait tracees d'avance en vue de la constitution des etats" [Th. Funck-Brentano et Albert Sorel. Precis du droit des gens. Paris, 1877. P. 17.].
Исходя из своего фантастического определения, они характеризуют систему естественных границ как "теорию целей (causes finales) в приложении к политике", превращая, таким образом, эту вполне реальную систему в какую-то чисто метафизическую или, лучше сказать, схоластическую теорию.
Что же, спрашивается, могло быть причиною подобных ложных взглядов? По нашему мнению, причина коренилась в том, что учение о естественных границах, зародившись во Франции, подверглось искажению благодаря желанию во что бы то ни стало создать для этой страны естественную границу там, где сама природа в ней отказала. Мнение, будто естественная граница есть нечто провиденциальное, могло возникнуть благодаря одному превратно понятому месту древнего греческого географа Страбона, относящемуся как раз к природным условиям Галлии. "Кажется, -- говорит Страбон, -- будто некое покровительствующее божество воздвигло эти цепи гор, приблизило эти моря, наметило и направило бег стольких рек, чтобы сделать со временем из Галлии самое цветущее место в мире". Ясно, что речь идет здесь не о границах, а вообще о благоприятном для развития культуры географическом положении Галлии. Но впоследствии французские государственные деятели, научившись ценить великие выгоды превосходных естественных границ, какими обладает их родина на западе, юге и юго-востоке, и убедившись, сколько бед причиняет ей отсутствие таких границ на севере и северо-востоке, задались мыслью добиться для нее естественной границы и с этой стороны. За полным же отсутствием таковой они признали естественной границей великую германскую реку Рейн, которая некогда уже отделяла римские владения от варваров и которая теперь, по мысли французских патриотов, вновь должна была стать оплотом новой Галлии.
Роль Рейна в римские времена ввела в заблуждение французов и внушила им ложную мысль, что река вообще, и Рейн в частности, может считаться естественной границей Франции. И вот, как говорят Функ-Брентано и А. Сорель, "Франция пролила реки крови, чтобы завоевать пределы, которые указывала ей система естественных границ: она достигала их всегда лишь для того, чтобы их скоро лишиться после кровавых поражений, и наиболее счастливые эпохи ее истории -- те, когда она их не имела совсем.
Даже если допустить, что мнение это исторически вполне верно, оно говорит лишь против убеждения французов, что естественная граница Франции должна идти по Рейну, но самой системы естественных границ отнюдь не опровергает.
Тот же специально антифранцузский характер имела по преимуществу и критика некоторых немецких международников. Так, явно намекая на статьи Бональда в эпоху венского конгресса, немец Шмальц писал в 1817 году в своем курсе европейского международного права: "Немного лет тому назад в европейской политике хотели везде сделать реки естественными границами, но вскоре увидели нелепость и опасность подобных принципов, нелепость -- потому что войско легко переходит реку, опасность -- потому что Франция пожелала бы распространить естественные границы по Рейну сначала до Эльбы, затем до Одера, затем до Волги" [Schmalz. Das europaische Volkerrecht. Berlin, 1817. S. 134.].
Как вполне верно указал в 1845 году в своей системе международного права другой немецкий международник, Оппенгейм, "реки образуют лишь средину долины: они облегчают сношения, они связывают, а не разделяют". Поэтому Оппенгейм вполне основательно признает ложным мнение, будто река представляет собою естественную границу. Однако затем, вместо того чтобы ограничиться своим вполне верным выводом, Оппенгейм во имя либерального доктринерства ополчается вообще против идеи естественных границ на том основании, что это-де не есть "границы народностей, а самые надежные разделы границ государств, которые делают свою страну подобною естественному укреплению, приблизительно как дикие племена стараются окружать себя пустынями. Таким образом, эти естественные границы являются лишь военными округляющими границами. Эти так называемые естественные границы суть поэтому не границы народные, а границы государственные в духе тех печальных времен, которые..." и т.д. Смысл этих военных отграничений состоит-де в том, чтобы запереть не свободные народы [Oppenheim H.B. System des Vulkerrechts. Frankf., 1815. S. 152.].
Стоит еще отметить, что в то время как французские международники, искажая до неузнаваемости само понятие естественной границы, стремятся доказать, что естественная настоящая граница -- это граница лингвистическая, немецкие ученые отрицают даже и это понимание, не без основания замечая, что переход от одного языка к другому обыкновенно не бывает внезапным и на границе обыкновенно существуют смешанные, переходные говоры, так что, значит, никакой естественной границы и не существует.
Весьма странное впечатление производит также рассуждение итальянского международника Фиоре, который говорит: "Если б желали установить демаркационные линии народностей и, следовательно, международной личности по естественным границам, то нужно было бы прежде всего рассматривать как справедливые притязания некоторых политических деятелей, которые, чтобы маскировать свои честолюбивые планы, выдвигают вперед право на присоединение известных провинций под предлогом, что они входят в естественные границы" [Fiore Pasquale. Nouveau droit international public, suivant les besoins de la civilisation moderne. Ed. 2, trad, par Antoine. Paris, 1885.1. P. 262.].