Даже горы не представляют-де собою такой линии: они заселены и имеют много разветвлений. "А потому, -- продолжает Оппенгейм, -- море образует единственную решительную и действительную естественную границу". Отметим, что, при желании, можно было бы оспаривать и это положение и ссылаться на тезис, что "море соединяет те страны, которые оно разделяет", т.е. что, другими словами, абсолютной естественной границы совсем не существует. Последнее верно, но не надо забывать, что мы живем не в области абсолютного, а в области относительного, а с точки зрения последнего существование на земле созданных природою граней не подлежит никакому сомнению. Только эти грани -- не правильные геометрические линии, а меньше идеальные черты, следующие капризам географической и геологической конфигурации.
Пусть, как отмечает Шмальц, граница, проходящая по горным кряжам, столь же нуждается во внешних обозначениях, например пограничных столбах, как и всякая другая, -- все же невозможно отрицать, что, при равенстве прочих условий, такая граница лучше обеспечивает безопасность страны, чем граница, проходящая по равнине. А это уже дает достаточное основание желать таких границ и стремиться к достижению их, поскольку то позволяют природные условия и здравый политический смысл, чуждый крайностей, увлечений и излишеств.
Отрицая общеприменимость системы естественных границ, мы тем самым переносим ее из области чисто-правовой в область политическую. Учение о естественных границах есть, по существу, учение не международно-правовое, а международно-политическое и политико-географическое. Это значит, что оно вполне сообразуется с местными условиями и вполне зависит от них. Это значит, что оно не есть некоторая общеобязательная норма, но применяется в тесной связи с реально существующим политическим положением. Это значит, наконец, что оно глубоко коренится в недрах народно-государственной жизни, как коренится все, связанное с сущностью народно-государственного бытия, все, имеющее жизненное, а не случайное лишь значение для государств и народов. И если противники этого учения, Функ-Брентано и Сорель, выдвигают против него то обстоятельство, что "не было системы, которая дала бы место большему числу распрей между принявшими ее людьми", то они, сами того, быть может, не сознавая, лишь подчеркивают жизненное великое значение естественных границ для стремящихся к их достижению народов, которые не жалели проливать реки своей и чужой крови, только бы лучше оградить пределы родного края. Несомненные и нередкие ошибки, увлечения и даже злоупотребления принципом не уничтожают его значения и не могут заставить осудить его. Потому и ссылки противников этого учения на факты его искажения или непонимания не могут иметь никакого значения для оценки принципа естественных границ в его разумном и целесообразном применении.
Противники системы надеются нанести ей наиболее жестокий удар утверждением, что, как говорят Функ-Брентано и Сорель, "из нее не может вытекать международно-правовой принцип, ибо каждое государство и каждая нация толкует природу сообразно своим интересам, своим страстям и своим иллюзиям". Пусть так. И тем не менее международное право не может не считаться с этой системой, даже если и не признает ее своею. Международная жизнь не исчерпывается областью международного права, эта жизнь -- мировая жизнь -- управляется не только международно-правовыми нормами, но также, притом в гораздо более сильной степени, и международно-политическими идеями и глубокими течениями национальных интересов. И если верно вообще, что право не должно порывать связей с жизнью и превращаться в нечто самодовлеющее, то та же истина приложима в еще большей степени к международному праву -- в еще большей потому, что последнему приходится нормировать отношения не между соподчиненными одной и той же суверенной власти человеческими единицами, а между отдельными суверенными личностями, добрая воля которых необходима для юридической силы международно-правовых норм.
Отсюда ясно, что в интересах самого международного права не отходить слишком далеко от жизни, не разрывать с нею связей, не обособляться в какой-то заоблачный мир отвлеченной теории, которой никто признать официально не пожелает, а если и признает, то лишь для того, чтобы исказить и поправить на деле. Призванное по своему содержанию действовать в жизни междугосударственной и междуполитической, международное право должно в интересах собственной силы считаться более всего с действительными, а не прикрашенными отношениями народов и государств. Оно должно во избежание самообмана и горьких разочарований страшиться слияния с международно-правовой философией и благородным, но беспочвенным и в лучшем случае преждевременным идеализмом.
Бросив резкий вызов жизни, вступив в решительную, но неравную борьбу с международною политикою, международное право не устоит и либо потерпит полное крушение, либо улетит в заоблачную даль и там останется, по соседству со многими туманными утопиями, наивно пытавшимися насадить на земле царство Божие. Такие утопии, как показал вековой опыт истории, в лучшем случае исчезали бесследно, в худшем -- насаждали на земле ад и вызывали кровопролитие, какого не вызывала бы сотня сражений.
Делая эти беглые замечания, мы хотим сказать, что принцип естественных границ, столь усердно отвергаемый многими выдающимися международниками-теоретиками, не лишен значения и для тех целей, какие преследует идеалистическое международное право: наличность естественных границ значительно облегчает осуществление идеальных задач международного права. Выше мы привели уже дальновидное мнение Бульмеринка, что придание устойчивости территориальным отношениям представляет собою первое условие к установлению и постоянному выполнению международно-правовых норм. А ничто не придает такой устойчивости территориальным отношениям, как именно наличность ярко выраженных естественных границ. Пиренейские горы лучше обеспечивают добрососедские отношения между Испанией и Францией, чем кровное и вероисповедное родство, и даже в прежнее время войны между обоими народами вызывались чем угодно, только не распрями из-за припиренейских земель. Наоборот, полное отсутствие естественной границы между Русью и Польшей было, несомненно, главной причиной непрекращавшейся вековой борьбы между ними. И если западное славянство так скоро стало добычею немцев, это надо объяснить главным образом тем, что всем этим полабским и поморским славянам не на что было опереться, нечем было заслониться, что у них не было никакого природного оплота. Напротив, там, где оплот этот был, именно в Чехии, славянское племя, несмотря на все, устояло, и немцы смогли проникнуть в эту естественную твердыню, какою с трех сторон представляется чешская котловина, лишь позже и притом иными путями. Но вот дальше к югу обрываются горные кряжи Чешского Леса, чтобы уступить место долине Дуная -- и тут опять наблюдаем мы новый германский клин, расщепивший надвое славянское тело. И лишь дальше к югу, там, где отроги Альп, разбегаясь, образуют вновь некоторое подобие естественной границы, некоторый, далеко, впрочем, неполный, заслон, славяне опять сохранили значительную часть первоначального достояния и уцелели до нынешнего дня.
Исторические примеры, которые мы привели только что и которые можно было бы подкрепить другими в том же роде, показывают значение принципа естественных границ для жизни народов и для сохранения между ними мирных отношений. И потому памятные слова, приписываемые Наполеону: "Европа будет спокойна лишь тогда, когда положение дел станет таким, что каждая нация будет иметь свои естественные границы" -- полны глубокого государственного смысла. И этот смысл не теряется от того, что сам Наполеон на деле немилосердно искажал этот принцип. Замечание Антуана: "Кто мог бы сказать, каковы были, по мнению этого императора, естественные пределы французского государства" -- не что иное, как остроумная шутка, нисколько не подрывающая верности принципа, провозглашенного великим государственным гением Запада.
По его следам идет и Гольцендорф, когда, указывая на великую роль природных разделов земной поверхности, признает вообще желательною наличность естественных границ народов и государств. "Приближением к этой цели, -- прибавляет он, -- объясняется процесс образования современных крупных государств по сравнению со средневековой тенденцией к образованию мелких государств, которое продолжалось до тех пор, пока при мало развитой технике сношений географическое свойство областей не стало мешать хозяйственным связям в народной жизни, которые ныне являются необходимыми" [Franz v. Holtzendorff. Handbuch d. Volkerrechts. Hamburg, 1887.11. S. 233.].
Этот глубокий и дальновидный взгляд особенно выигрывает в сравнении со стоящим на противоположном полюсе мысли доктринерским рассуждением Шмальца. Последний полагает: "Что в новейшие времена нередко говорилось относительно естественных границ, следует ли признавать за таковые реки, или горные хребты, или, наконец, язык, это может обещать для политики мало пользы, а для международного права даже никакой. Для политики те границы выгодны, которые больше всего обеспечивают цель государства, то есть свободу и защиту граждан: для международного права те границы правомерны (rechtlich), которые покоятся на договорах или на законном обладании. В международном праве естественная граница как противоположность произвольно установленной даже и немыслима". Последнее совершенно верно, но все же едва ли международное право может так абсолютно закрывать глаза на факты действительности. Никто не сомневается в том, что самая неестественная, самая причудливая граница, какая только мыслима, будет вполне правомерною (rechtlich), если установлена договором, но иной вопрос, будет ли такая граница выгодна для прочности этого договора, не явится ли она источником взаимного недовольства, не приведет ли в конце концов к открытой борьбе. Таким образом, неверно утверждение, что принцип естественных границ не сулит международному праву ровно никакой пользы. Тем более он полезен для политики, даже если понимать ее цель так, как ее формулирует сам Шмальц: свобода и безопасность граждан только выигрывают, если государство имеет надежный оплот в виде удобной естественной границы.