Если таково значение принципа естественных границ для международного права и международной политики, то еще более велико оно для военного искусства, для стратегии и тактики. В этом отношении полезность принципа естественных границ настолько очевидна и несомненна, что даже его противники лишь слегка и нерешительно пытаются набросить на нее тень сомнения. Так, Функ-Брентано и А. Сорель, признавая, в общем, значение этой системы для военного искусства, предостерегают все же перед преувеличением значения границ, образуемых естественными препятствиями, причем вполне основательно замечают, что их важность зависит от того, насколько умеет или может их использовать государство, которое ими пользуется для нападения или обороны. "Искусственная граница Вобана, -- говорят они, -- спасла Францию при Людовике XIV; естественные границы не защитили ее при Наполеоне". Шмальц в том же духе отмечает, что если горы -- лучшая линия обороны и нападения для обладающей ими стороны, то ведь необходимо, чтобы к началу военных действий горные хребты были заняты войском. Все это совершенно верно, и сама по себе горная цепь или море еще не являются гарантией неприкосновенности территории государства, но они чрезвычайно помогают отстоять и сохранить эту неприкосновенность.
Итак, к достижению естественных границ, вообще говоря, стремиться стоит и следует, поскольку имеются налицо подходящие природные условия и поскольку задача достижения их не сопряжена со значительными жертвами, чем ожидаемые выгоды. Конечно, народы и государства могут быть великими и сильными и без обладания естественными границами, как велика и сильна, например, Германия. Конечно, они могут быть весьма устойчивы и крепки внутреннею спайкой, как крепка Швейцария или Голландия, лишенные природного заслона на своих границах. Но что же это обозначает? Лишь то, что сила и прочность государства зависят не только от качества его границ. Но заключать отсюда, что для жизни государств и народов качество границ столь же безразлично, как безразлично оно для формального международного права, было бы великим заблуждением или сознательной недобросовестностью. Сверх того, такие государства, как Голландия, Швейцария, Португалия, -- последние экземпляры некогда гораздо более распространенного типа мелких государств и, не имея естественных границ, очутившись, словно в тисках, между более сильными державами, продолжают существовать лишь в силу происходящего между последними соперничества. Но довольно вероятно, что дни по крайней мере некоторых из них уже сочтены.
Но, может быть, принцип естественных границ, некогда столь ценный и спасительный, в наш век утратил свое значение? Может быть, ныне, в эпоху электричества, беспроволочных сношений, дирижаблей и аэропланов, естественные границы уже не нужны и нецелесообразны?
Да, несомненно, что часть своего значения естественные границы, эти стихийные вековые преграды, ныне утратили, но говорить, что они теперь излишни или совсем недействительны, все же нельзя. Современная техника, конечно, легко торжествует победы над всеми этими стихийными препятствиями, но та же техника, повинуясь воле человека, может служить в полной мере к восстановлению былой непроницаемости этих препятствий, наличность которых может всегда послужить надежной опорой для приложения технических усовершенствований, отданных на услугу политике, стратегии и тактике.
Основное значение прочных естественных границ не подрывается даже новейшими успехами воздухоплавания. В тот день, когда Блерио перелетел на аэроплане Ла-Манш, европейская печать провозгласила, что, мол, Англия перестала быть островом. Заявление это, понятно, не более как красивая фраза. Если изолированность Англии от континента не уничтожилась фактом, что многие тысячи судов всех наименований ежегодно поддерживали сношения Англии с внешним миром, то тем более изолированность эта не прекратится с перелетом через Ла-Манш одного, даже десяти, даже ста аэропланов. То же самое имеет силу и в отношении естественных границ всех прочих государств. Воздушная эскадра дирижаблей и аэропланов может, конечно, наделать массу бед, но та же техника, которая создала ее, создала и еще создаст не менее грозные способы борьбы с нею. А с другой стороны -- и это главное, -- ни одна держава не в состоянии отправить по воздуху сколько-нибудь значительный экспедиционный отряд, тем более -- целую армию. Таким образом, при нынешнем своем развитии и тех надеждах, какие можно возлагать на его ближайшее будущее, воздухоплавание не может претендовать на сколько-нибудь значительную замену сухопутных и морских сообщений, а следовательно, наличность естественных преград, существующих на земной поверхности, по-прежнему будет играть весьма крупную роль.
Здесь, кстати, уместно будет коснуться одного весьма современного вопроса, выдвинутого успехами воздухоплавания и тесно связанного с проблемою государственных границ, -- вопроса о принадлежности атмосферы, о праве собственности на воздух [При обсуждении этого вопроса мы пользовались, между прочим, данными, содержащимися в брошюре В. Гольденберга "Воздухоплавание и право". СПб., 1909.].
Вопрос этот, бывший до недавнего времени чисто академическим и почти что схоластическим, презрительно именуемый "сказкою о воздушном столбе", стал в наши дни вполне реальным и настойчиво домогается своего разрешения.
Две абсолютно противоположные точки зрения прилагаются к вопросу о принадлежности атмосферы. По мнению одних, воздушное пространство, находящееся над территорией государства, составляет естественное дополнение к последней, как бы продолжение ее вверх, и вполне подчинено суверенитету данного государства; по мнению других, оно вполне свободно и никакому отдельному государству не подчинено. В этих двух точках зрения сказывается непримиримое противоречие двух миросозерцании, полюсами которых являются национализм и космополитизм, частная собственность и ее отрицание, строй индивидуалистический и коммунистический.
В явном соответствии с гипотезою Лассаля, в силу которой культурно-исторический ход развития права заключается в постоянной тенденции к сужению понятия частной собственности и к высвобождению из сферы права частной собственности все большего количества объектов, Институт международного права на гентском конгрессе 1906 года принял такой принцип: "Воздух свободен; государства имеют по отношению к воздуху только те права, которые необходимы им в интересах самосохранения". Этот принцип "либерализма", принятый конгрессом в связи с обсуждением вопроса о беспроволочном телеграфе, имеет, очевидно, общее значение и предназначен лечь в основу также и предстоящей международной кодификации воздушного права, вопрос о котором включен в программу предстоящего в 1910 году в Париже очередного конгресса того же института.
Члены гентского конгресса, принявшие приведенное выше положение о свободе воздуха, исходили при этом, очевидно, из соображений двоякого рода. Во-первых, вполне в духе лассалевской тенденции, им улыбалось, по-видимому, возможность одним ударом исторгнуть из исключительной компетенции государства и передать в сферу междугосударственную новую огромную область права, что явилось бы новым торжеством начала космополитического над национальным. Во-вторых, при более поверхностном взгляде на вопрос невольно напрашивалась аналогия с открытым морем, которое признается свободным от подчинения чьему бы то ни было суверенитету. Увлечение аналогией оказалось настолько сильным, что многие ученые предлагают даже подобное так называемым территориальным водам, именно признать, что суверенитет государства распространяется на нижний слой воздуха до некоторой высоты, определяемой, впрочем, весьма различно разными международниками. При всем уважении к именам отдельных ученых, отстаивающих принцип свободы воздуха (Фошиль, Гарейс, Мейли), нужно признать, что вся эта затея с "либерализмом" не дает высокого представления ни о здравом смысле, ни о сообразительности и остроумии ее поборников. Увлекшись тенденцией изъять воздух из-под суверенитета отдельных государств и сделать его никому неподвластным, ученые-международники как будто забыли теснейшую взаимную связь, в какой находится атмосфера с лежащею под ней территорией. Они как будто забыли, что отношение территории к лежащей над нею атмосфере совсем иное, чем к лежащему подле нее открытому морю: область атмосферы силою земного притяжения теснейшим образом связана с лежащей под нею территорией, и чем выше подняться на воздух, тем связь эта сильнее и тем значительнее ударное воздействие, исходящее из недр атмосферы к земле. Таким образом, в противоположность тому, что происходит на море, с удалением от земли в воздухе не уменьшается, но еще увеличивается возможность причинить государству ущерб, а с тем вместе не уменьшается, но еще увеличивается и заинтересованность государства в обладании данною областью в видах обеспечения собственной безопасности от могущих происходить сверху разного рода враждебных действий. Если по вопросу об обладании атмосферою нужно искать каких-либо аналогий, то настоящая, подлинная аналогия может быть только одна -- с областью земных недр. Права государственного суверенитета на недра земли, как известно, прекращаются лишь там, где сталкиваются с суверенитетом другим держав, т.е. в центре земного шара. Этот вполне определенный и ясный принцип, не возбуждающий ни в ком никаких сомнений, должен быть, mutates mutandis, приложен и к воздушному пространству. При этом возможны две различные, но основанные на одном и том же принципе системы. Одна система состояла бы в продолжении подземной границы государства вверх по прямой линии до бесконечности. Теоретически несомненная, она представлялась бы, тем не менее, весьма претенциозною, так как распространяла бы суверенные права земных государств на все беспредельное междупланетное и междузвездное пространство вселенной, причем права этой чудовищной собственности затемнялись бы еще, пожалуй, фактом разнообразных движений земного шара, в особенности движением его вокруг своей оси. Другая система, гораздо более скромная, но и более осмысленная, доводила бы предложение подземной границы государства лишь до известного предела. Предел этот находился бы там, где кончается сфера преобладающего влияния земли, т.е. где притяжение земли уравновешивается притяжением других небесных тел. Там, собственно, и начинается междупланетное пространство в настоящем смысле этого слова и прекращается тесная, неразрывная связь между землею и окружающей ее отовсюду областью атмосферы, а значит, и непосредственный жизненный интерес земного государства к происходящим над его территорией явлениям естественного или искусственного происхождения. Это и будет наиболее рациональная воздушная граница государства; граница, правда, не отмеченная никакими природными знаками, но вполне аналогичная так называемым limites intellectuelles -- например границам, идущим по известному градусу широты или по меридиану, или по прямой линии между двумя определенными точками. Такими именно "limites intellectuelles" международного права и будут воздушные границы земных государств.