У берега Ледовитого океана, несколько западнее нашей Екатерининской гавани, начинается сухопутная граница Империи. Первым нашим соседом на суше является Норвегия, государство, совершенно чуждое агрессивных планов и с вполне законченным территориальным развитием. Наша граница с соседним норвежским Финмаркеном невелика, протяжением всего около 715 верст, но может служить почти образцом противоестественного разграничения. Когда видишь на карте эту часть русской границы, невольно в уме рождается мысль, что при проведении ее имелась в виду определенная задача -- не допустить Россию к берегам Варангерского фьорда, которого в одном месте мы почти касаемся и от которого мы затем отбрасываемся опять к югу. Это странное и весьма причудливое отодвигание нашей границы от Варангерского фьорда с его многоводными и весьма удобными разветвлениями получает особенное значение ввиду очень существенной разницы в климатических условиях этого фьорда, согреваемого теплыми течениями с Атлантического океана, и нашей Екатерининской гавани с ее гораздо худшими условиями температуры. А так как только из этой части нашей государственной территории мы можем иметь непосредственный доступ к Атлантическому океану, то отсюда следует, что отсутствие доступа к Варангерскому фьорду, который мог бы стать в наших руках весьма ценной морской станцией и опорным пунктом для русского флота, представляет факт крайне досадный, тем более досадный, что, в сущности, для полного устранения его нужно лишь очень незначительное изменение границы. Нашим естественным пределом в этой области является Тана-фьорд и затем нижнее течение реки Тана, которая в своем дальнейшем течении и ныне служит границей между норвежским Финмаркеном и русско-финляндской Лапландией. Изменение границы в этом смысле представляется очень желательным и ценным для нас.
По незначительности и слабой населенности и доходности этой, ценной для нас исключительно по своему положению, территории, ее приобретение можно было бы назвать почти только выпрямлением границы. Но выпрямление это представляет затруднение именно потому, что нужная нам полоса берега составляет государственное достояние норвежцев, народа, с которым у нас всегда были, да и впредь всегда могут и должны быть самые дружественные отношения. Таким образом, необходимо, чтобы приобретение этой, столь важной для нас в будущем, береговой полосы не расстроило старинной русско-норвежской дружбы, которою русский народ имеет полное основание дорожить. Это значит, что нужная нам полоса должна быть уступлена нам ее хозяевами добровольно, т.е. либо в обмен за какую-нибудь другую территорию, либо за полюбовно условленную плату. Принимая во внимание незначительность и бедность этой, ценной для нас, полосы, а также и то обстоятельство, что никакого особенного значения она для Норвегии не представляет, нужно признать, что мысль о добровольной ее уступке России не заключает в себе принципиально ничего фантастического. Мы могли бы дать норвежцам взамен за эту уступку либо условленное денежное вознаграждение или иные материальные льготы, либо даже частицу нашей территории, например по верховьям реки Муони, в местности, где сходятся русские, норвежские и шведские пределы, или на Шпицбергене. Таким образом, оказалось бы возможным приобрести нужные нам места без нарушения дружественных русско-норвежских отношений, что, повторяем, должно быть для нас необходимым условием этого исправления русско-норвежской границы. Прибавим, что это исправление не представляет для нас ничего спешного и может быть сделано при удобном случае. Это, во всяком случае, одна из последних по времени задач нашей внешней политики, задача, выполнение которой нужно даже не для морской обороны нашей, а для того, чтобы иметь возможность принять более интенсивное участие в международном соперничестве за обладание океаном. В настоящее же и более близкое время для нас вполне достаточно будет блюсти за тем, чтобы Варангерский фьорд никогда не мог попасть в какие-либо другие, нежелательные нам, руки.
Второю соседкою России на западе является Швеция, с которой наша финляндская окраина граничит на суше на протяжении около 502 верст по рекам Торнео и Муонио. Эта, некогда великая и сильная, держава долго была грозным и нередко победоносным противником наших предков, от которых в течение столетий ревниво оберегала балтийское побережье. Государственные люди старой Швеции понимали, что прорыв русской державы к Балтийскому морю будет роковым для великодержавной роли шведского государства. Так оно и случилось в действительности, и ныне нет решительно никаких оснований предполагать, чтобы великая Швеция прошлого, властительница Балтийского моря и всего Севера, могла когда-либо вновь воскреснуть из векового праха. На полях Полтавы история произнесла свой приговор над великодержавным положением наших тогдашних противников. Но не только противниками нашими были они, а также и учителями. И если в то время волею судеб оба народа надолго обречены были на вражду, если за общим пиршественным столом они могли встретиться лишь как победители и как пленные, то ныне, конечно, все это стало достоянием истории. Вместо "великой Швеции" Густава-Адольфа и Карла XII реально существует и мирно и плодотворно работает "маленькая Швеция", чуждая агрессивных и честолюбивых замыслов и не мечтающая о восстановлении прежних границ. Сообразно с этим, новые русско-шведские отношения могут и должны быть не только просто добрососедскими: представляется в высокой степени желательным, чтобы они стали гораздо более близкими, настолько близкими, чтобы мы могли иметь полную уверенность в том, что никогда, ни при каких условиях не встретим более Швецию в ряду наших противников, и чтобы такую же глубокую, непоколебимую уверенность могли также всегда иметь и наши забалтийские соседи. Действительно, ныне между обеими странами нет ничего, что могло бы разделить их, и самая главная причина розни народов и государств -- недовольство территориальным status quo -- совершенно отсутствует, по крайней мере, с нашей стороны. Мы совершенно искренно можем быть довольны нынешней русско-шведской границей и лучшей не ищем и не хотим. Граница эта вполне может считаться окончательной, и России нет никакой надобности и никакого смысла стремиться к приобретению хотя бы самого маленького клочка шведской земли, с хозяевами которой и русское правительство, и русское общество искренно и неизменно готовы поддерживать самые дружественные и мирные отношения. При таких условиях поддержание и упрочение этих отношений зависит единственно и исключительно от самих шведов и от их полного невмешательства в наши внутренние дела. Думаем, что и шведы не питают никаких надежд на возвращение областей, которые после войн далекого прошлого стали навсегда достоянием Российской Империи. Таким образом, для поддержания и укрепления русско-шведских дружественных отношений необходимо лишь, чтобы шведы довольствовались нынешним территориальным status quo и не вмешивались абсолютно в наши (со включением финляндских) внутренние дела.
К числу этих внутренних дел безусловно должен быть отнесен и адандский вопрос, т.е. вопрос о восстановлении полного русского суверенитета на Аландских островах. Вопрос этот, как известно, впервые возник в эпоху Крымской кампании и ведет свое начало со времени печальной памяти парижского мира 1856 года, когда державы-победительницы, Франции и Англии, в числе прочих условий, противных русским интересам и обидных для русского самолюбия, заставили Россию обязаться не укреплять впредь ни Бомар-зунда, ни Аландских островов вообще. Скрепя сердце, представители Императора Александра II должны были принять это унизительное условие.
С тех пор прошло полвека и многое успело измениться. С падением во время франко-прусской войны Наполеона III парижский трактат потерял во многих частях силу. Так, Россия вернула себе право держать какой угодно военный флот в Черном море, что возбранялось ей по условиям парижского мира, а еще несколькими годами позднее возвратила отпавшую было от нас по тому же миру южную и западную полосу Бессарабии. Таким образом, силою событий главнейшие положения парижского мира давно уже отошли в область истории, и как один из последних пережитков несчастной войны остался в силе только запрет укреплять Аландские острова, продолжающий, к прискорбию, существовать и по сей день. Группировка держав за эти полвека также изменилась до неузнаваемости. Франция в течение ряда лет состоит в союзе с Россией, а с Англией у нас в последние годы существует соглашение, положившее конец традиционной вражде и долженствующее, быть может, в весьма недалеком будущем превратиться также в тесный союз. Но все эти крупнейшие изменения в политической группировке по сей день совершенно не отразились на состоянии аландского вопроса.
В 1907 году в печати стали появляться сообщения о переговорах, имеющих целью соглашение между державами, окружающими Балтийское море, по вопросу о сохранении "status quo" в балтийских водах, при участии также Франции и Англии. Во время этих переговоров наше правительство выразило пожелание, чтобы прежде заключения такого трактата, обеспечивающего сохранение status quo, был уничтожен остаток печального и обидного для нас парижского трактата, т.е. чтобы Франция и Англия в качестве держав, подписавших трактат, согласились на отмену и этого пункта его и чтобы, таким образом, Россия опять возвратила себе во всей полноте свои суверенные права в отношении Аландских островов. Ввиду существующих ныне между Россией, с одной, и Францией и Англией, с другой стороны, союзных и дружественных отношений этот вопрос, казалось, должен быть не более как простою формальностью, для разрешения которой никаких особых усилий делать не придется. Однако переговоры эти, касающиеся исключительно России и двух западных держав, натолкнулись на упорное противодействие со стороны Швеции. Аландские острова находятся на небольшом расстоянии от берегов Швеции и от Стокгольма, ее столицы. Ввиду этого обстоятельства шведская печать в один голос стала твердить, что отмена пункта, запрещающего России укреплять Аландские острова, угрожает Швеции серьезной опасностью. На ту же точку зрения встало и шведское правительство. Русское правительство, в свою очередь, заявило, что не намерено укреплять Аландские острова. Таким образом, шведские страхи должны были бы, по-видимому, улечься. Однако в действительности этого не случилось, и шведы по-прежнему продолжают опасаться враждебных замыслов со стороны России. Об этом можно только пожалеть, так как никаких оснований для новых столкновений со шведами у нас нет и быть не может.
Для того чтобы окончательно успокоить шведов, Россия могла бы, как нам кажется, предложить Швеции заключить бессрочную конвенцию об обязательном третейском разбирательстве по всем спорным вопросам, какие только могут возникнуть в будущем между обоими государствами. Заключение подобной конвенции ясно покажет шведам, что Россия не питает по отношению к ним никаких агрессивных намерений, и тогда даже устройство на Аландских островах каких-либо укреплений или обоснование на них одной из наших морских баз не должно бы уже тревожить Швецию. Но вместе с тем, столь недвусмысленно заявляя о полном отсутствии каких бы то ни было планов, враждебных Швеции, русское правительство ни в каком случае не должно отказываться от требований о восстановлении своего полного суверенитета над Аландскими островами. Всякая уступка в смысле нового обязательства не устраивать на островах ни укреплений, ни военно-морской базы, как того желали бы шведы, была бы прискорбной ошибкой и, по нашему глубокому убеждению, совершенно недопустима и не согласна ни с достоинством, ни с интересами Империи.
С своей стороны и Швеция не должна домогаться сохранения ограничений нашего суверенитета над Аландскими островами, помня, что ограничения эти, установленные не ею, были результатом политики, враждебной России, и что при весьма дружественных русско-шведских отношениях устранение их никогда не может повести за собою результатов, для Швеции враждебных и нежелательных. Между тем устранение этих ограничений важно прежде всего для нашего самолюбия, а с другой стороны, возведение на Аландских островах каких-либо укреплений или основание на них базы для нашего минного и подводного флота может со временем оказаться делом весьма важным в видах нашей государственной обороны -- не от шведов, разумеется.
Протянем же нашей маленькой, но заслуживающей уважения соседке руку дружбы и братства, но не позволим ей налагать на эту руку предупредительные арестантские связки -- таков наш вывод и такова точка зрения, на которую должна стать наша дипломатия в вопросе об Аландских островах. Всякая иная точка зрения была бы в данном случае ошибочна и в будущем легко могла бы поставить Россию в ложное положение и вредно отразиться на русско-шведских отношениях. Напротив, отмена тяготеющих над Россией обидных ограничений явится манифестацией новых шведско-русских отношений и залогом свершившегося примирения, нынешней дружбы и, надеемся, будущих братских и союзных отношений двух славных народов и двух взаимно друг другу полезных стран.
Таким образом, оказав нам услугу, Швеция только создаст удобную почву для установления отношений самых дружественных и, в случае желания шведов, союзных, которые лучше всего обеспечат независимость и процветание этой небольшой и немноголюдной, но славной страны от всяких неприязненных или объединительных намерений, откуда бы такие намерения не исходили. Для России же и ныне, и в будущем всегда будут желательны и ценны независимость и процветание Швеции -- при условии, разумеется, что в ней мы будем иметь не злого и завистливого соседа, а пользующегося полным доверием друга и даже, быть может, постоянного и верного союзника.