Необходимо отметить вдобавок, что такие результаты получились при чрезвычайно благоприятном для немцев распределении избирательных округов, при котором в действительности немцы имеют одного депутата на каждые 40 000 душ, тогда как у чехов один депутат приходится на 55 600 душ, а у галицких русских -- даже на 102 000 душ.
Австрийские славяне, в лице самого западного славянского народа -- чехов, врезались клином в бушующее вокруг них немецкое море, с юга, запада и севера обрамляющее чешскую землю своими яростными волнами. Этого не было раньше, в те далекие дни, когда славянские поселения заходили далеко за Лабу, захватывая добрую половину нынешней Германии и все почти земли современной Германии, и все почти земли современной Австрии. С течением времени почти вся масса порубежного славянства пала под ударами германских мечей. И только чехи устояли в многовековой борьбе за старые пределы славянской земли, только чехи, хотя и подались несколько назад под тяжестью грозного германского натиска, которому благоприятствовали онемеченный чешский двор и аристократия, все же не потеряли своей главной позиции -- златой Праги, которая блещет издалека как твердый оплот славянства на дальнем Западе. Правда, чехам не удалось уберечь свою жемчужину от вторжения грубых и пошлых немецких буршей, устраивающих время от времени свои нелепые "Bummel'u" на ее улицах и площадях, но все же они не теряют твердой надежды на будущую победу и на вытеснение из чешских пределов всего, что не является чешским и особенно всего, что чехам враждебно. То же следует сказать и о южном славянском клине -- словенцах, этом маленьком, но дельном народе, геройски отстаивающем на весьма важной географически позиции славянства свое существование от двух зараз сильнейших противников -- немцев и итальянцев, и не только не подающемся назад в борьбе с ними, но даже переходящем порой в удачное наступление. Эти два славянских авангарда, опирающиеся на более плотные и глубокие массы соплеменников, разделены толстым слоем австрийских немцев, переходящим дальше в такой же слой мадьяр, чтобы затем, уже на нижнем Дунае, закончиться широким румынским полукругом.
Но и до сих пор, несмотря на века разъединения, сербские и словацкие оазисы пестрят на паннонской равнине, составляя затопляемый враждебными волнами мост от западного славянства к южному. И быть может, когда спадет иноплеменный разлив, мост этот, по крайней мере на западной окраине венгерской равнины, еще всплывет и обозначится ярко, как было встарь. Это было бы, во всяком случае, весьма знаменательным проявлением великой жизненной силы нашего племени.
Различные части клина, расщепившего на две неровные половины славянское племя, далеко неодинаковы по своей прочности. В то время как подальпийские и придунайские немцы прочно опираются на своих многочисленных сородичей за рубежом Германии, а румыны могут рассчитывать на самое дружественное отношение со стороны славян, мадьяры лишены того и другого. Даже по фальсифицированным подсчетам мадьярских статистиков, немадьярское население Венгрии составляет половину общего населения страны, в действительности же оно даже превышает количество мадьяр. При таких условиях трудно удивляться, что венгерская государственность, задавшаяся целями омадьярения всей Транслейтании, забрела в тупик. Сознательные и настойчивые поползновения "партий 1848 года" к независимости также не увенчались успехом: корона, уступая очень много, не захотела, однако, уступить все, не захотела выдать мадьярам вексель на окончательное распадение монархии и на установление личной унии до той поры, пока не подойдет желанный для мадьярских политиканов день провозглашения республики. Крушение планов партии Юшта, наиболее мадьярской по составу и духу и вместе наиболее непримиримой и неуступчивой, лишний раз показало, что мадьяры, пламенные и талантливые политиканы, отличаются глубоким недостатком тонкого политического чутья, которое подсказало бы им, что в тот самый момент, когда они мнят себя на вершине успехов и когда, по-видимому, им остается еще сделать лишь один, последний шаг к полной победе, они в действительности стоят над пропастью. Не будь этого, они поняли бы, что один манифест императора-короля может повергнуть в прах не только всю их построенную на песке и скрепленную нахальством идею, но и все государственное положение мадьярской нации, падение господства которой все немадьярские народности Венгрии встретили бы благодарственными молитвами и поголовным ликованием. Но и без всякого государственного переворота, лишь с введением всеобщего избирательного права, мадьярская гегемония будет в корне подорвана.
При таких условиях понятно недовольство мадьяр своим положением. Немалый страх внушает им ныне и пангерманизм, явившийся усугубить и дополнить старые опасения перед панславизмом. Мадьяры чувствуют себя между молотом и наковальнею, а может быть даже, лучше сказать, между двумя молотами, и сознают понемногу, несмотря на все свое самоослепление, полное бессилие предотвратить грозное для них столкновение двух миров. В течение долгого времени они шли рука об руку с миром германским, считая славян более опасными. Теперь они видят, что славянская опасность не исчезла, а если, быть может, и ослабела в некоторой степени, то ненадолго, но что в то же время германская опасность усилилась и стала непосредственно близкой реальностью. Мадьяры сознают уже, что германский мир, население которого непрерывно и быстро возрастает, грозит залить их великолепные владения, быть может, дружественной, но тем более гибельной для них волной. Сознавая эту опасность, они в то же время лишены возможности обеспечить себя от нее союзом с миром славянским, так как необходимым условием такого союза явилась бы полная автономия всех венгерских славян, т.е., иными словами, полное крушение мадьярской гегемонии, вместо которой осталась бы мадьярам всего лишь национальная автономия в их этнографических границах. С таким плачевным исходом свыше тысячелетнего существования их венгерской государственности мадьярам, естественно, примириться нелегко, а с другой стороны, не более заманчива и перспектива утонуть в дружественном германском мире. В этом трагизм положения мадьяр, в этом же и основная причина их треволнений, усугубляемых слишком слабыми и незначительными успехами омадьярения славян, румын и немцев. Перед этой двусторонней опасностью даже полная государственная независимость Венгрии утрачивает свою прелесть и заманчивость. А между тем и надежды устоять против двух враждебных миров, разумеется, быть не может и из двух возможных для мадьяр политических комбинаций, как говорится, обе хуже.
Таким образом, крушение нынешней австро-венгерской государственности, по всем признакам, не заставит себя долго ждать. Вопрос лишь, во что она может тогда превратиться и какой новый вид может принять. Вопрос этот и представляет для нашей политики наиболее глубокий и непосредственный интерес, так как, естественно, ожидаемый факт крушения дуалистической государственности сам по себе еще слишком малоспособен удовлетворять и радовать нас.
В конце 1908 года под влиянием затруднений, связанных с только что происшедшей тогда аннексией Боснии и Герцеговины, обнаружилось довольно сильное течение в пользу замены дуализма трагизмом. Как известно, аннексия, помимо внешних затруднений, создала для дуалистической монархии серьезные затруднения внутри. Роковое для Австро-Венгрии значение аннексии и падает, главным образом, на эту внутреннюю сторону, на которую обращено было несравненно менее внимания, чем на внешние препятствия. Внешние затруднения неизбежно должны были уладиться и действительно уладились удовлетворительно для Австро-Венгрии, в смысле признания аннексии, так как для отторжения аннексированных областей потребовалась бы война, которую могла бы вести с надеждою на успех только Россия, но которую в действительности ни она, ни другие вести не желали. Внутренние же неудобства аннексии остались и до сих пор дают себя чувствовать в полной мере. Вопрос, как быть дальше с присоединенными областями, не представлял бы никаких затруднений для любого унитарного государства, но для государства дуалистического он крайне неудобен. Присоединить Боснию к Австрии неудобно, ибо и без того уже в ней 60% славян и новая фаланга славянских депутатов может вызвать в рейхсрате настоящий переворот, особенно если депутаты-славяне станут действовать мало-мальски солидарно. Присоединять их к Венгрии также невыгодно, как в силу опасений за национальный характер мадьярского королевства и ввиду тайной ненависти славян к мадьярам, так и потому, что Австрия не желала бы уступить соседке столь лакомый кусок.
И вот силою вещей сама собою выдвинулась идея триализма, которая, как сейчас увидим, легко могла стать яблоком раздора в лоне дуалистической монархии. Триалисты хотели не присоединения Боснии и Герцеговины к одной из двух существующих половин монархии, а образования из нее третьей части, причем к этой третьей части должны были быть присоединены также и некоторые другие южнославянские земли габсбургской монархии -- Хорватия, Славония и Долматия. Это, таким образом, являлось осуществлением великохорватского идеала даже в более широких размерах, чем когда-либо мечтали хорватские патриоты, желавшие заполучить только часть Боснии, а получавшие в случае осуществления этого плана всю Боснию и Герцеговину. Но, приводя в великий восторг Хорватов, идея триализма совершенно смешивало карты австро-венгерских народностей, будучи для некоторых из них столь же ненавистна, сколь дорога была для других.
Прежде всего интересно отметить, как отнеслись к ней два господствующих в габсбургской монархии народа -- немцы и мадьяры. Отношения это обуславливалось, естественно, тем, что каждый из этих двух народов-хозяев Австро-Венгрии выигрывает и что теряет от триалистической трансформации государства. В этом отношении положение немцев и мадьяр далеко не одинаково. Присоединяя Боснию и Герцеговину, принадлежащие ныне обоим половинам государства, к Хорватии и Славонии -- землям, входящим в состав Транслейтании, и прибавляя к ним еще цислейтанскую ("австрийскую") Далмацию, эта триалистическая трансформация, на первый взгляд, наносит одинаково чувствительный ущерб обоим половинам, вызывает одинаковую жертву с обеих сторон -- немецкой и мадьярской. Однако так обстоит дело именно только на первый взгляд.
При более глубоком исследовании легко убедиться, что ущерб этот совершенно ничтожен для немцев и очень значителен для мадьяр как хозяев Транслейтании. Уступая Далмацию, австрийские немцы, в сущности, ничего не теряют, так как Далмация лишь числится за ними, в действительности же находится всецело в руках славян (сербо-хорватов) и итальянцев. Первые составляют массу населения, вторые -- его верхний слой, почему и заправляют всем, особенно в городах. Немцы же никакой роли в этой провинции не играют и потому не теряют почти ничего, соглашаясь на выделении Далмации. Они только очищают этим свой рейхсрат от горсти славянских и итальянских депутатов. Что же касается возможности постепенного наплыва немцев как в эту область, так и в Боснию, Герцеговину и Хорватию, то он, разумеется, не прекратится, так как все эти земли по-прежнему останутся в недрах монархии. Скорее напротив, он облегчится в Хорватии и Славонии, так как мадьярский национализм ему более препятствует, чем смогут препятствовать сербо-хорваты. Уступая Далмацию славянам, австрийские немцы достигают попутно еще одной цели: они искореняют в ней ненавистное им итальянское влияние и вносят рознь в сербо-итальянские отношения, которые за последнее время слишком хороши, чтобы быть приятными немцам. В конечном итоге, таким образом, уступка Далмации представляет для немцев скорее призрачную, кажущуюся жертву, а в действительности облегчает для них условия парламентской и иной борьбы за гегемонию Австрии. А потому нет ничего удивительного в том, что австрийские немцы охотно поддерживали идею триализма, предвкушая при этом попутно удовольствие от поражения самолюбия и интересов мадьяр.