Итак, в самой Австро-Венгрии идея триализма ненавистна в высшей степени мадьярам, которых она обещает лишить части Транслейтании и отрезать от моря, любезна немцам, при условии осуществления в неполном территориальном объеме, и частью мила, частью безразлична, частью ненавистна славянам. Из этого неопровержимо следует, что идея эта способна была бы окончательно перессорить между собою все народы Австро-Венгрии и создать самые причудливые, самые неестественные, казалось бы, комбинации и союзы противников и сторонников.
Вообще же осуществление этой идеи наталкивается на непреодолимые затруднения, из которых единственный исход -- в полном переустройстве всего организма габсбургской монархии, для которой на пути от дуализма к федерализму нет места для посредствующей формы -- триализма. Ввиду этого совершенно невероятно, чтобы мысль о триализме могла осуществиться на деле: оставление Боснии и Герцеговины на правах "имперской области", нечто в роде австро-венгерской Эльзас-Лотарингии, еще не есть триализм, во всяком случае, это -- не тот триализм, какой мы имели в виду в предыдущих строках.
Несравненно важнее и значительнее во всех отношениях идея замены дуализма не триализмом, а восстановлением общеимперского единства монархии, с одновременным преобразованием ее на федеративных началах.
Окончательное торжество австро-венгерских славян неизбежно должно действительно привести к установлению системы федерализма как единственно рациональной при этнографической пестроте монархии. К такой системе, в общем, все австро-венгерские славяне относятся весьма сочувственно, хотя и значительно расходятся в вопросе о принципе федеративного деления монархии. Одни требуют, чтобы деление это основано было на данных истории, на чешском, хорватском, польском и т.д. государственно-правовом принципе, другие хотят деления на чисто этнической и, главным образом, языковой основе, с оставлением без внимания всех исторических подразделений. Это чрезвычайно серьезная и существенная разница, дающая две совершенно различные федеративные системы. Так, например, историческо-государственно-правовое деление даст чехам все земли "короны святого Венцеслава", т.е. Чехию, Моравию и Австрийскую Силезию, тогда как, по принципу чисто этническому, очень значительная часть этих земель должна достаться немцам, а восточная половина Силезии -- полякам. Ясно, что для чехов, например, исторический государственно-правовой принцип несравненно выгоднее принципа чисто этнографического. Для других народов, не составлявших никогда самостоятельной политической единицы или слишком рано утративших свою независимость, наоборот, гораздо выгоднее принцип федерации по народностям, так как только он и может им дать вполне сносное национальное существование и объединить разрозненные и разорванные части их национальной территории. Таковы, например, словенцы, национальные территории которых, наряду с Крайной, охватывают еще части Истрии, Приморья, Карпатии, Штирии и Венгрии.
Взвешивая шансы на осуществление того и другого вида австро-венгерского федерализма, мы должны признать, что первый гораздо ближе по своему характеру к нынешней дуалистической государственности, основанной также на началах (австрийского и венгерского) исторического государственного права, и потому, вообще говоря, легче может развиться на основе существующей австро-венгерской государственности, чем второй, спасающей, правда, немецкие интересы в Чехии, но в общем производящей гораздо более глубокий переворот в существующих отношениях монархии. В особенности же роковым является он для мадьяр, для которых переход дуалистической монархии к этническому федерализму равносилен полному национальному разгрому. И потому можно с уверенностью сказать, что переход от дуализма к национальному федерализму может совершиться лишь в том случае, если между короною и мадьярами произойдет полный разрыв. Как известно, с самого основания дуализма корона всегда относилась к мадьярским фантазиям с великою снисходительностью и неизменно всячески старалась задобрить мадьярских сепаратистов и предоставляла им львиную долю власти, но и она не могла решиться отдать им всю власть. Как ни велика уступчивость короны, она все же не может простираться до бесконечности, ибо в противном случае престиж императорско-королевской власти, ныне, несмотря ни на что, еще весьма высоко стоящий в Венгрии, неминуемо должен был бы жестоко пострадать. Поэтому добродушному императору-королю Францу-Иосифу стоило в течение его долгого царствования немалых усилий охранять авторитет короны и в то же время щадить болезненное самолюбие и мнительность мадьяр, желающих во что бы то ни стало остаться великим народом, не имея на то никаких прав. Несмотря на огромные привилегии, данные им короною, мадьяры все еще находят, что достигнутые ими результаты не соответствуют их усилиям и принесенным ими якобы особым жертвам. Хотя мнение об особой самоотверженности мадьяр на пользу монархии и династии смахивает на парадокс, тем не менее они, по-видимому, сами глубоко уверовали в свои особые заслуги и серьезно обижаются, что их якобы обходят и о них забывают. В этом убеждении они непомерно злоупотребляют терпением своего императора-короля и своею требовательностью создают ему постоянные затруднения, которые добродушный монарх добросовестно старается устранить примирительным путем. А между тем, нет сомнения, корона имела бы много способов поунять спесь мадьярских шовинистов и раз навсегда отбить у них охоту идти путем измены и революции. Ведь, в самом деле, если б император-король провозгласил в Транслейтании принцип федеративной государственности, то ему даже не пришлось бы посылать туда для усмирения мадьяр военную силу из Цислейтании, так как венгерские народности, ненавидящие мадьяр и угнетаемые ими, всеми силами поддержали бы своего монарха и явились бы несокрушимым оплотом короны.
Таким образом, освободив от мадьярского ига румын, угорских русских, словаков, немцев, сербо-хорватов, корона легко может обеспечить свое преобладание и раз навсегда уничтожить гордые замыслы мадьяр. Мадьярские политиканы за последние годы много раз сами упорно толкали ее на этот путь, ставя в совершенно безвыходные положения. Не раз казалось даже, что долгое царствование императора Франца-Иосифа закончится тем же, чем и началось -- жестоким разгромом мадьяр, но таким разгромом, после которого они уже не смогут никогда подняться и занять прежнее, т.е. нынешнее положение властителей Транслейтании. Всякий раз, однако, дело обходилось без резких потрясений, и хронический государственный кризис в Венгрии продолжался. Однако нет никаких оснований полагать, что так всегда будет и впредь, и можно думать, что дельный и энергичный наследник австро-венгерского престола решится в случае новых осложнений нанести смертельный удар господству зазнавшихся мадьяр и перейти к федерализму.
Такой государственный переворот составил бы громаднейшее событие для всех народов габсбургской монархии и имел бы весьма крупное значение и для нас, и для всего вообще славянства, в жизнь которого он легко мог бы внести величайшую путаницу. Габсбургская монархия, преобразованная на началах федерализма, не была бы уже Австро-Венгрией, а представляла бы собою некоторый совершенно новый политический организм, лишь существующий на той же территории, на которой прежде существовала Австро-Венгрия. Это новое государство было бы по преимуществу славянским, и потому положение в нем славянских народов было бы несравненно лучше положения их в современной Австро-Венгрии: славяне чувствовали бы себя в нем дома и могли бы считать его своим государством и его политику -- своею политикой. Отсюда следует, что и отношение их к этому государству значительно бы изменилось. Подобную перемену с нашей, русской и всеславянской, точки зрения следовало бы признать явлением крайне отрицательным. Она положила бы прочное начало австрославизму и создала бы наиболее значительное препятствие к объединению славянства вокруг России. Это, конечно, факт чрезвычайно прискорбный, но все же факт, и с ним нам необходимо поэтому считаться, необходимо ясно понять и сознать его и не обманывать себя надеждою на то, что опасность пройдет мимо. Конечно, мы можем надеяться, что господство австрославизма не будет вечным, но вместе с тем несомненно, что при условии умной политики Габсбургов он может отодвинуть дело всеславянского объединения на целый исторический период неопределенной длины. Весьма вероятно, что славянская Австро-Венгрия не станет нашим врагом, но нет сомнения, что она будет для нас опасным и крайне досадным соперником в деле осуществления наших исторических задач. Вред, который может такая метаморфоза принести русско-славянскому делу, не поддается учету, но он скорее может оказаться больше, нежели меньше: это будет поражение славянского племенного начала в пользу принципа узко-национального. Весьма вероятно, что эта новая Австро-Венгрия не станет союзницей Германии против нас, хотя и за это поручиться нельзя, но не подлежит сомнению, что возникновение ее нанесет удар и нам, и еще больше -- идее племенного объединения славянских народов. Таково возможное значение для нас и для всего славянства австро-венгерского государственного переворота, таков смысл вероятных событий, и потому, как это ни странно, в действительных интересах славянского племени приходится пожелать, чтобы австрийские немцы и мадьяры до поры до времени еще не утратили окончательно своей гегемонии. Вывод этот почти что чудовищный, но, к сожалению, вполне верный, и в основе его лежит, конечно, не германо- или мадьярофильство, а искреннее желание устроить судьбу всех славянских народов окончательным и устойчивым образом, сообразно не мимолетным лишь и временным, но постоянным и неизменным интересам их.
К счастью, имеются некоторые основания думать, что попытка превратить Австро-Венгрию в федеративное государство разобьется о крайнюю противоположность интересов отдельных ее народностей и беспримерную сложность задачи создать федерацию без некоторого центрального национального ядра. Сила монархического чувства народностей Австро-Венгрии не настолько велика, чтобы место такого национального ядра могла занять династия, но и не настолько слаба, чтобы был возможен переход к республике. Между тем габсбургская династия, по-видимому, навсегда обречена остаться династией немецкой, притом отнюдь даже не в силу семейных традиций или особо сильных немецко-патриотических чувств, а просто вследствие невозможности стать иною. Действительно, она никогда не может стать славянскою, потому что "славянской" национальности нет и, по всем признакам, никогда не будет. Чтобы стать славянами, Габсбурги должны были бы либо обрусеть, либо ополячиться, либо чехизироваться и т.д., что, очевидно, невозможно, хотя бы только потому, что выбор слишком богат. В итоге они должны будут остаться немцами, тем более что и в славянской Австро-Венгрии немецкая народность все же будет наиболее многочисленной, а следовательно, и наиболее сильной из всех, второю же будут мадьяры. Оба эти народа будут, несомненно, на каждом шагу противиться славянской гегемонии, виновнице потери их преобладающего положения, и таким образом на внутренний мир в этой новой габсбургской монархии рассчитывать невозможно. Что касается славян, то и на их взаимную солидарность при данных местных условиях надеяться очень трудно, и таким образом австро-славянская держава вряд ли освободится от хронического кризиса, ставшего нормальным состоянием для нынешней Австро-Венгрии. Так как, сверх того, австро-венгерские славяне могут иметь лишь весьма небольшой, сравнительно, перевес в монархии, то они совершенно не в состоянии будут обеспечить для отдельных народов своего племени все те выгоды, каких народы эти добиваются, не в состоянии будут решить любой спорный вопрос внутри федерации в пользу славян. Это бессилие, естественно, будет вносить разлад в среду славян, так как, изверившись в силах славянского блока, славянские народы вынуждены будут либо отказываться от своих заветных желаний, либо искать поддержки иноплеменников и заключать антиславянские блоки. Всякий славянский народ в споре с иноплеменниками будет болезненно чувствовать отсутствие той благодетельной силы, которая бы хотела и могла дать ему перевес над противниками. Таким образом, и федеративное переустройство монархии вместе с австрославизмом могут доставить австро-венгерским славянам лишь мимолетное удовлетворение, и они скоро почувствуют всю горечь и всю призрачность своей мнимой гегемонии под главенством старой немецкой династии. Более чем вероятно, что австро-венгерские славянские нули так и останутся навсегда нулями, если не станет впереди их русская единица. Но если невозможно допустить, чтобы австрославизм мог навсегда убить в подвластных скипетру Габсбургов славянах племенное чувство и практически полезную идею все-славянства, то все же он может затормозить объединение всего племени и произвести вредную смуту в умах, последствием чего может быть потеря еще некоторой части территориального достояния славянских народов, как то в свое время произошло с землями полабских и балтийских славян. Ввиду этого мы не можем равнодушно относиться к австро-славянским экспериментам и мириться с вредом, какой они будут причинять славянству в его целом и в его частях.
Как ясно из того, что было сказано нами выше в главе об основаниях и задачах нашей славянской политики, наша цель в отношении австро-венгерских славян -- тот же федерализм, но при участии России как главного славянского ядра. Самая широкая национально-государственная (а не областная лишь, как в Финляндии) автономия всех славянских народов -- основа этого русско-славянского федерализма. Так как при этом мы не можем и не хотим ставить на одну доску славян и неславян и безразлично относиться к тем и другим, то ясно, что все спорные вопросы будут при учреждении союзной державы решены Россией сообразно интересам славянских народов и тех иноплеменников, интересы коих и симпатии дадут возможность поставить их наравне со славянами (например, румын). Таким образом, мы сразу же дадим австро-венгерским славянам то, чего не может им никогда дать призрачная австро-славянская гегемония. Не связанные теми многосложными и запутанными соображениями, какие неизбежны для австрославизма, мы сможем, придерживаясь, в общем, системы федерализма по народностям, применить в нужных случаях систему федерализма по историческим государственно-правовым единицам, т.е., например, сохранить всю чешскую землю чехам, нисколько не считаясь с тем, что на ее окраинах живет много немцев. И пусть не говорят, что такое пристрастие к славянам в ущерб германцам будет несправедливо: оно найдет себе полное оправдание в истории и потребностях тысячелетней борьбы за существование, которую славянское племя ведет с враждебными ему иноплеменниками.
Крайняя этнографическая пестрота населения габсбургской монархии создает для нее совершенно особое положение во всех возможных столкновениях с соседними державами, так как с кем бы столкновение это ни произошло, всегда в пределах Австро-Венгрии найдутся более или менее многочисленные элементы, для которых такая война будет братоубийственна и которые предпочли бы сражаться не в рядах австро-венгерских войск, а в рядах их противников. Совершенно случайный, возникший по печальному недоразумению или капризу истории конгломерат народностей, именуемый Австро-Венгрией, представляет ввиду этого государство, самою природою предназначенное для вполне мирной политики, государство, для которого каждый внешний удар, сколько-нибудь значительный, неизбежно должен оказаться чрезвычайно опасным, откалывая от его хрупкого организма более или менее значительную часть, отпадения которой уже ждут с нетерпением и радостью те или другие сородичи.