Говоря о Румынии, мы идем уже по свежим следам знаменитого "восточного вопроса", этого рокового гордиева узла, на распутывание и спутывание которого как русскою, так и европейскою дипломатиею потрачена была в течение столетий такая масса усилий. Тем более странно, разумеется, что наши политические писатели и историки не дали до сих пор достаточно ясного и верного определения этого прославленного вопроса, о котором, тем не менее, существует обширная историческая и публицистическая литература. Ввиду этого, представляется необходимым, вступая в область восточного вопроса, указать, что именно мы под этим именем разумеем.
Два главные определения восточного вопроса даны Соловьевым и Данилевским и резко между собою расходятся. Для Соловьева восточный вопрос -- это один из моментов исконной борьбы между Азией и Европой, для Данилевского -- это борьба романо-германского или католического мира с миром греко-славянским или православным. Восточный вопрос, говорит Данилевский, есть огромный исторический процесс, заложенный еще во времена древних Греции и Рима, -- процесс о том, должно ли славянское племя, член арийской семьи, равноправный с племенами: индийским, иранским, эллинским, латинским и романо-германским, создавшими каждое свою самостоятельную культуру, -- оставаться только ничтожным придатком, так сказать, прихвостнем Европы, или же в свою очередь приобрести мировое значение и наложить свою печать на целый период истории [Данилевский Н.Я. Сборник политических и экономических статей. СПб., 1890. С. 31.].
Оба эти мнения, весьма заметно отражающие миросозерцание русских западников и русских славянофилов, представляются нам непомерно широкими и потому чрезвычайно расплывчатыми. Нет сомнения, что в область восточного вопроса входила и входит и борьба со степью, с Азией, и борьба с романо-германской Европой, так что оба определения в известной степени верны, но суть дела не в этом: центр тяжести понятия восточного вопроса заключается не в том, с кем происходит борьба -- с папством ли, с германцами или исламом, -- а в том, из-за чего эта борьба ведется, что является ее предметом.
Для нас восточный вопрос есть просто вопрос о судьбах стран, входящих в состав турецкого государства. Это, таким образом, крупный историко-политико-географический вопрос с вполне определенными территориальными рамками. Забвение этого последнего факта, поведшее к непомерному расширению понятия до пределов тянущейся тысячелетиями борьбы Европы и Азии, Запада и Востока, вызвала отчасти неопределенность самого термина. Этот термин -- "восточный вопрос" -- создан был некогда, по тогдашней ограниченности кругозора европейских дипломатов, для которых ни Среднего, ни тем более Дальнего Востока фактически еще не существовало и для которых поэтому весь интерес сосредоточивался на Ближнем Востоке, в районе турецких владений, которые и были для них естественным синонимом "Востока" и "Леванта". В этой именно области -- и только в ней -- и сосредоточивается все, что известно под именем "восточного вопроса". По мере сужения и уменьшения турецких владений суживался и уменьшался и объем восточного вопроса, в который некогда входили такие страны, как Крым, Буджак, Новороссия, Молдавия и многие другие, которые ныне либо совершенно перестали входить в рамки какого бы то ни было вопроса, либо вошли в объеме других вопросов, занявших место восточного.
Прежде чем перейти к дальнейшему изложению, считаем необходимым отметить еще одно определение, ближе подходящее к объему вопроса, но получающее в толковании его автора крайне странную и совершенно неприемлемую окраску. Определение это принадлежит господину Жигареву, по мнению которого восточный вопрос есть для России "трудная и сложная задача, состоящая в том, чтобы обеспечить собственные материальные интересы на Востоке и помочь своим восточным единоверцам и единомышленникам в борьбе с мусульманством за национальное и религиозное самосохранение, вывести их из турецкого порабощения и ввести в семью европейских народов и прав как остальных независимых держав Европы, так и самих турецких христиан" [Жигарев С. Русская политика в восточном вопросе (ее история в XVI -- XIX веках, критическая оценка и будущие задачи). Историко-юридические очерки. М, 1896. С. 49.].
Не вдаваясь в детальную критику этой формулы, отметим лишь, что она, очевидно, имеет в виду исключительно отношение европейской Турции и явно оставляет без внимания вопросы, касающиеся других частей этой державы, что безусловно ошибочно; с другой стороны, автор все время распинается за интересы и права Европы и трепещет за участь политического равновесия, которое может, де, пострадать, в случае действительных русских успехов на Востоке. При этом во всей своей серьезной книге он высказывает попутно немало весьма странных и наивных мнений, на которых мы здесь останавливаться не можем, но которые, к сожалению, находятся в полной гармонии с многими ошибками и превратными взглядами нашей дипломатии.
Так как восточный вопрос существует не со вчерашнего дня, то поэтому некоторые части его давно уже нашли свое разрешение. В его области поработала -- и хорошо поработала -- как национальная, так и племенная политика России. С одной стороны, стали достоянием Империи обширные и ценные земли к северу и востоку от Черного моря, что является приобретением политики национальной; с другой стороны, достигнуто было освобождение ряда христианских и славянских народностей Балканского полуострова, что составляет успех политики племенной.
Таким образом, удачно разрешены были некоторые части восточного вопроса, тогда как другие до сих пор остаются неразрешенными и подлежат разрешению в будущем. В этой, неразрешенной еще, части восточного вопроса также имеются проблемы политики национальной и проблемы политики племенной, ибо конечные цели и идеалы ни той, ни другой еще пока не осуществлены: не сделаны еще все нужные России в этой стороне территориальные приобретения и не закончено дело освобождения дружественных нам автохтонов Балканского полуострова. Отсюда следует, что в области восточного вопроса наша национальная и наша племенная внешняя политика должны все время идти рядом, друг друга поддерживая и подталкивая. Обе части этого великого русского дела на Ближнем Востоке (являющемся, кстати, для нас Ближним Югом и Юго-западом) должны совершаться параллельно и равномерно, не утрачивая взаимной связи и не сталкиваясь друг с другом, что очень легко, ибо каждая имеет свою вполне определенную, ясно очерченную и строго отграниченную область.
Освобождение Румынии, Болгарии, Сербии, Черногории и Греции -- вот исключенные уже из области восточного вопроса проблемы, разрешенные Россией или при содействии России ее племенной внешней политикой. Но исключение всех этих проблем из восточного вопроса -- лишь одна сторона дела; другая часть задачи заключается в том, чтобы все эти проблемы ввести в вопрос славянский как неразделенные составные части, и затем, вместе со всеми прочими славянскими проблемами -- чешской, словацкой и т. д., -- привести его к благополучному разрешению, согласно национальным выгодам всех этих небольших народностей и требованиям русской племенной политики. Такова конечная цель наших стремлений по отношению к уже освобожденным и еще подлежащим освобождению народам Балканского полуострова; осуществить ее -- значит довести до конца и увенчать дело освобождения и выполнить историческое призвание России в отношении греко-славянского мира. Осуществление этого идеала, само собою разумеется, не имеет ничего общего с простым присоединением к России, как то склонны доказывать клеветники панславизма: не для того русский народ освобождал балканских христиан, чтобы потом порабощать их, а для того, чтобы навсегда прочно обеспечить их национальное существование и приобрести в них постоянных, вполне надежных союзников и друзей. Обе эти основные цели и будут наилучшим образом достигнуты посредством создания русско-славянской союзной державы, этого желанного сочетания свободы и силы.
Нам нет нужды скрывать этот план от мира и в особенности от тех, чьей участи он касается. Напротив, мы должны стараться, чтобы все они знали конечный идеал нашей политики и чтобы узнавали его не от наших и их врагов, старающихся всячески оклеветать этот панславизм, а от нас самих. Мы можем быть искренны и откровенны, ибо намерения наши чисты и честны и забота наша -- забота о благе не только своем, но в равной мере и наших единомышленников и единоверцев. Мы должны быть искренны и откровенны, ибо это дает силу убеждения и доверие. И не стыдиться должны мы своих конечных целей, своего идеала, своего панславизма, а напротив, скорее гордиться им пред народами мира, скорее радоваться, что дух нашего народа породил эту высокую историческую идею, благородный отблеск народной души, символ ее веры, надежды и любви. Нет, пусть знают наши зарубежные братья и друзья: мы жаждем, чтобы созрел этот желанный плод, початый кровью наших героев и вспоенный чистейшим соком народных сил и дум. Пусть знают и с своей стороны пусть помогают, каждый по мере своих сил и средств, скорейшему осуществлению этого общего братского дела, одинаково полезного и благодатного для них и для нас. Но, исторгнув единокровные и единоверные народы из-под власти турок, исключив их навсегда из рамок восточного вопроса, трудно было сразу, непосредственно ввести их в область вопроса всеславянского. Во всяком случае, задача эта, которая, быть может, оказалась не по плечу нашим дипломатическим гениям, да она и действительно представляла огромные трудности, которые наша дипломатия сознавала в такой мере, что даже не пыталась победить их. Здесь не место вдаваться в критику всех этих упущений, ошибок и промахов, и мы констатируем лишь факт, не подлежащий, к сожалению, никакому сомнению, что проблемы, исключенные усилиями наших войск из запутанного клубка восточного вопроса, не были своевременно введены нашей дипломатией в рамки вопроса всеславянского, но остались частью неразрешенными. Это было, конечно, следствием прискорбного отсутствия у нашей дипломатии устойчивого общего плана, считающегося как с глубокими явлениями жизни народов, так и с непреходящими интересами самой России, плана, который всегда и всюду лежал бы в основе мелкой повседневной политики русской дипломатии. Благодаря этому непростительному недостатку неоднократно происходил полный разлад между действиями наших дипломатов и наших войск, между случайно и опрометчиво данными обещаниями и заявлениями и непреходящими интересами России и славянства. Эти глубоко прискорбные, подчас прямо-таки скандальные явления не отошли в область преданий и до последнего времени и, например, даже чересчур ярко проявились в недавнем споре из-за аннексии Боснии. Дипломатические "традиции" были и упорно держались в нашей внешней политике, жаль только, что все это -- именно худшие традиции, тогда как от лучших, действительно блестящих и удачных, страниц нашей дипломатической истории преемственных, жизненных традиций, к прискорбью, не сохранилось. И пока наша внешняя политика не сыщет вновь и не оживит этих старых, но добрых традиций, пока она не будет иметь в основе своего глубокого плана, достойного величия и славы русского имени и рассчитанного на столетия, до тех пор неудачи будут неизбежными и хроническими, а успехи -- случайными и мимолетными явлениями, вытекающими не из сознательных усилий наших дипломатов, а из счастливых для нас и несокрушимых никакими ошибками и промахами капризов судьбы.