Греки должны сделать некоторые уступки не столько в области своих действительных интересов и прав, сколько в смысле отказа от преувеличенных притязаний, основанных только на исторических соображениях, а не на современных фактах. И если б даже они в настоящее время продолжали упорствовать, им все равно со временем придется убедиться, что хотя присоединение к славянскому союзу и не отвечает их чрезмерным притязаниям, но вполне соответствует их действительным жизненным интересам и дает им возможность осуществить свои реальные задачи.

Но балканский союз может с успехом стремиться к выполнению отмеченных выше задач лишь при условии, что состав его будет именно таков (или хотя бы приблизительно таков), как указано выше. Успех становится совершенно невозможным, если в состав союза включается Турция, что вместе с тем совершенно исказило бы и извратило смысл союза и сделало бы его весьма малоцелесообразным. В то время как при указанном раньше составе союза интересы всех его участников в существенном совпадают и они могут оказывать друг другу поддержку в достижении своих целей, -- со включением в состав союза Турции эта полная солидарность интересов бесследно пропадает. Атрофируется вполне естественное стремление болгарского народа к национальному объединению, которое, понятно, невозможно без турецкой Македонии и Фракии; подрывается такое же стремление сербства воссоединить собратьев, живущих в Старой Сербии; парализуется необходимое для сербов и румын наступление на Австро-Венгрию, так как для Турции такое наступление представляет лишь риск без всякой пользы в случае успеха. Весь вообще смысл балканского союза в корне извращается и теряет для государств и их населения почти все свое значение, так как вместо своих интересов они обрекаются блюсти интересы турецкие и во вред себе поддерживать целость и неприкосновенность Турции и при случае защищать ее от своей освободительницы -- России. Взамен этого балканские государства получают некоторую гарантию от австро-германского натиска, -- приблизительно такую же, какую получили бы и без участия Турции, для которой, во всяком случае, дальнейшее австро-германское движение на Балканы было бы весьма опасно, и потому она бы ему противилась совершенно независимо от своего участия или неучастия в союзе. Разница лишь та, что при участии все выгоды оказываются на ее стороне, все неудобства -- на стороне ее союзников. Их родные братья во Фракии, Македонии и Старой Сербии обрекаются на вековечное порабощение, без всякой надежды на избавление, становятся жертвою младотурецкого конституционно-демократического шовинизма и гнета, чтобы играть жалкую роль на выборах и проливать кровь за чуждые им турецкие интересы. Вместе с тем, в параллель пресловутому австрославизму создается еще более нелепый туркославизм -- нечто в роде мадьярской гегемонии в Венгрии. В итоге получается политическая комбинация, направленная против России и против главной цели ее европейской политики -- объединения славянства.

Таковы перспективы балканского союза с участием Турции, перспективы, могущие порадовать англичанина, но опечалить русского и славянина. Все это настолько очевидно, что даже странно как-то доказывать вред и зло такого союза, идея которого могла возникнуть лишь в мозгу людей, ненавидящих Россию и славянство и в то же время опасающихся грядущего их объединения.

Ко всему этому следует прибавить, что, даже помимо высказанных выше соображений, нынешняя политика Турции в отношении балканских славян далеко не такова, чтобы могла расположить их к тесному сближению с нею. Даже теперь, когда турки далеко еще не окрепли, они не упускают случая угнетать македонских и фракийских болгар. Сверх того, турки, очевидно, помнят неприятное пробуждение, каким явился для них Тырновский акт и восстановление болгарского царства, и этого разочарования своего не забудут и болгарам не простят. Неважны отношения турок и с другими народностями их империи. Ввиду всего этого со стороны малых балканских государств, еще не успевших порядком освободиться от многовекового турецкого ига и оправиться от его влияния и последствий, было бы в высокой степени легкомысленным вновь создавать условия, обеспечивающие торжество векового врага, хотя бы и прикрывавшего себя новой личиною в стиле "moderne". Или не довольно балканским славянам примера их собратьев в Венгрии, где либеральнейшие лозунги и конституционный режим только помогли мадьярам создать для славянского и румынского населения самые невозможные и невероятные условия существования? И потому, несмотря даже на нынешнее официальное туркофильство русской дипломатии, наш искренний совет балканским друзьям, вытекающий из ясного понимания наших общих интересов, -- держаться подальше от Турции, не связывать себя с нею и не льстить себя надеждою на ее помощь и дружбу.

Балканский или, точнее, русско-балканский союз есть политическая комбинация огромного значения для настоящего и для будущего. Его осуществление должно быть одною из важнейших и ближайших задач нашей внешней политики. Но, повторяем, непременным условием его успеха и пользы является не включение в него Турции, ибо только в этом случае он сослужит великую службу общему делу славян, а не вездесущим интересам и закулисным планам британской политики.

Балканский союз -- ступень от вопроса восточного, ликвидируемого, к вопросу славянскому, созидаемому. Включать в этот союз Турцию, хотя бы трижды обновленную, значит, идти назад, подрывать то самое дело, за которое в течение столетий легли костьми сотни тысяч русских и славянских воинов, значит, одним словом, вновь отдавать восточному вопросу то, что из него с немалыми усилиями исторгнуто. Совершенно ясно, что такая политика не отвечает не только нашим традициям и историческому всеславянскому признанию России, но и противоречит простому здравому смыслу, к доводам которого всегда обязаны прислушиваться государственные деятели, достойные этого имени. Пренебрегая ими, мы рискуем вызвать недовольство всех своих естественных друзей и союзников, что уже отчасти достигнуто и ныне, и, ничего не приобретая взамен, совершенно скомпрометировать свою политику.

Переходим к не распутанному еще клубку восточного вопроса, окончательная ликвидация которого должна неизменно оставаться одною из главных целей нашей внешней политики.

Со времени младотурецкой революции, превратившей Оттоманскую империю в парламентско-комитетскую монархию, наблюдается особо дружественное к ней отношение наших руководящих дипломатических сфер, и это отношение, постепенно усиливаясь и определяясь, доходит временами до унизительных для достоинства нашей страны актов преувеличенной любезности, до какого-то заискивания перед новыми заправилами Турции. Разумеется, Россия имела мало оснований сожалеть о падении Абдул-Гамида, как в силу его личных особенностей и характера его режима, так и потому, что он являлся другом Германии, которую, несомненно, и стал бы поддерживать в случае столкновения русско-славянского и германского мира. Но если у нас не было особых оснований скорбеть о падении Абдул-Гамида -- кроме разве чисто идейных соображений о нежелательности торжества революционных элементов над законными государями, -- то нет и не может быть у нас также оснований особенно сочувствовать тем, кто низверг этого султана-германофила и таким образом как будто расстроил планы германской политики. Для последней падение Абдул-Гамида, несомненно, не было приятным, но германская дипломатия все же легко могла приспособиться к этому событию и к новым условиям турецкой государственной жизни, так как, в силу географических условий, и младотурки могут стать для немцев таким же другом и вероятным союзником, каким был низверженный ими султан. Происходит лишь некоторая смена декораций, известная перестановка сценических аксессуаров и действующих лиц, сущность же политической пьесы остается прежняя. И происходит это потому, что если, в конечном итоге, германский мир помышляет о Салониках, то все же эта цель -- дело довольно отдаленного будущего, которому может с успехом предшествовать экономическое завоевание этих областей; для ближайших же целей германской политики может еще весьма пригодиться наличность сильной Турции, располагающей грозной военной силой, потому что такая Турция может сослужить немцам хорошую службу в их борьбе с Россией и Англией. Интересы германского мира и мира ислама существенным образом нигде не сталкиваются, да и в религиозном отношении сухой протекционизм едва ли не ближе всех прочих христианских исповеданий подходит к исламу; поэтому, при взаимном доброжелательном отношении, эти два начала могут идти рука об руку и с успехом друг друга поддерживать. Это понимает германская политика, и младотурки все более солидарны с нею. Так как подобное отношение -- не партийный каприз, а следствие серьезных взаимных интересов итого несомненного факта, что германство все же несравненно менее близко и потому менее опасно для турок, чем славянство, то нельзя надеяться на то, чтобы удалось искренно перетянуть Младотурцию на сторону славянства и России, потому что невозможно устойчивым образом согласовать русско-славянские и турецкие государственные интересы.

Но наша дипломатия, очевидно, не желает ничего об этом знать, как не желает, равным образом, допускать мысли о невозможности продолжительного существования столь ненормального и столь уродливого режима, не имеющего при том же никаких корней ни в истории, ни в мировоззрении коренного населения. Закрывая глаза на то, что младотурецкий режим в Турции -- явление преходящее и нежизнеспособное, наша дипломатия увлекается миражем русско-турецкой дружбы, которая, даже если б осуществилась, причинила бы России и верному ей славянству большой ущерб, потому что в погоне за невозможным или ненужным и мы сами, и наши балканские братья и друзья лишились бы того, что важно, нужно и даже необходимо. Отрицая упорно очевидную противоположность русско-славянских и турецких интересов, наша дипломатия не хочет считаться и с данными исторического характера, с троекратным опытом сближения с Турцией (в 1798, 1807 и 1833 гг.), когда даже заключались русско-турецкие союзные договоры. Как справедливо говорит господин Горяинов, "этот союз, по наружности самый дружественный и тесный, не мог побороть народного чувства; ненависть и недоверие к нам турок не прекратились, а наша дружба к ним была только искусственною и притворною" [Горяинов С. Босфор и Дарданеллы. СПб. 1907. С. 37.].

Вместо возобновления этих, заведомо бесплодных, опытов и заигрываний, которые могли бы признаваться безвредными и даже не бесполезными в чисто тактическом отношении, если б не расстраивали и не искажали наших отношений к балканским государствам и к нетурецким народностям Оттоманской империи, наша дипломатия должна бы сознательно готовиться к предстоящему разрешению восточного вопроса и заблаговременно принимать меры к тому, чтобы таковое совершилось не как-нибудь, а согласно глубоким интересам России, славянства и дружественных нам народностей Турции.