В восточном вопросе наша политика не может и не должна быть так бескорыстна, как в вопросе славянском. В восточном вопросе прямо, непосредственно и глубоко заинтересована и национальная политика России, и хотя и тут многое из наследия Турции предназначается предоставить народам, которые должны войти в состав славянского союза, но многое также мы стремимся приобрести и для себя.
И мы -- на юге! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз себе природа вьет... --
сказал когда-то князь А.И. Одоевский, и эти красивые слова поэта-изгнанника могут служить и нашим лозунгом в восточном вопросе. Наш путь, прямой и ясный, идет к самому сердцу и центру всего восточного вопроса, к Царьграду и заветным проливам, чтобы мы могли раздвинуть пределы русской земли до лазурных волн теплого моря и таким образом и на юге прочно и непоколебимо стать на страже двух миров, на рубеже Запада и Востока, Европы и Азии, как уже в течение столетий стоим на севере. Стать твердою ногою у Средиземного моря, этого великого мирового пути с Запада на Восток, -- вот конечная грань, дальше которой мы идти не должны, потому что с ее достижением вполне приобретем подобающую нам долю участия в общении Запада с Востоком и в мировой жизни бассейна Средиземного моря с его великим междуокеанским путем. При этом наша политика в восточном вопросе не может иметь ничего общего с планами так называемого "изгнания турок из Европы", потому что не в Европе, а преимущественно в Азии сосредоточена важнейшая для нас, как национального государства, часть восточной проблемы. Люди прошлого могли стремиться изгонять турок из Европы, ибо совершенно незаслуженно склонны были пренебрегать великой Азией ради ее западного придатка. В действительности, изгнание турок из Европы отнюдь не разрешило бы для нас восточного вопроса. Кто думает иначе, тот упускает из виду теснейшую связь, существующую в этом месте между Европой и Азией. Балканский полуостров и Малая Азия составляют географически одно неразрывное целое, естественный центр которого лежит на берегах водных путей, разделяющих его пополам. В частности, особенно тесна связь между европейскими и азиатскими землями, прилегающими к Мраморному морю и проливам, и благодаря этой связанности бассейна Мраморного моря обладание им должно быть сосредоточено в руках одного государства, в противном же случае эта несравненная позиция почти совершенно обесценивается. Символом этого неразрывного единства могут служить Царьград и Скутари, расположенные на противоположных берегах Босфора, но на деле составляющие один город, точно так же, как европейские и азиатские укрепления Дарданелл составляют вместе одну крепость.
Вопрос об этом одном городе с его естественною областью и с ведущими к нему двумя проливами и составляет центр тяжести всего вообще восточного вопроса. Эта естественная "область Царьгра-да" очень невелика, почти совершенно ничтожна по пространству, но несказанно важна по своему единственному в мире положению. "Я мог разделить турецкую империю с Россией, -- говорил Наполеон на острове Святой Елены, -- об этом не раз заходила речь между Императором Александром и мною. Константинополь всегда спасал Турцию. Эта столица была великим затруднением, настоящим камнем преткновения. Царь ее требовал; я не должен был ее уступить: это -- ключ слишком драгоценный; она одна стоит империи". Так оценивал Царьград один из величайших военно-государственных людей новой истории, и его оценка отнюдь не была преувеличена: и величавые исторические и религиозные воспоминания, и несравненное стратегическое и торговое положение, и царственный ореол "Царьграда" в глазах всего славянства и Востока, и дивная красота местоположения -- все возвышает ценность этого чудного города, этой прирожденной столицы Востока, расположенной, как и наша Русь, на рубеже Европы и Азии. Можно ли удивляться, что с отдаленнейших времен нашей национальной истории и до последних лет он непрестанно привлекал помыслы русских людей, был постоянно каким-то идеалом, который русская и вообще славянская народная мысль возвеличила высшим и священнейшим для нее именем "Царя-города". Можно ли удивляться также, что этот всеславянский "Царь-город" стали считать естественным достоянием и вотчиною единственного славянского царя -- царя России. Инстинктивно, каким-то внутренним чутьем русский народ угадал, что этот чудный город -- вернейший залог царственного величия России, его видимая эмблема и увенчание многотрудного тернистого исторического пути. Как ни огромно для нас материальное и стратегическое значение Царьграда, оно бледнеет перед значением нравственным, духовным, ибо ничто так не возвеличило бы нашу родину в ее собственных глазах и глазах всего мира, как приобретение Царьграда и восстановление Креста на историческом храме Святой Софии. Там, под сенью этой вековой святыни всего христианского Востока, послы киевского великого князя, как говорит знаменитое предание, услышали некогда дивное пение, которое несказанным очарованием захватило и покорило их душу и сердце и вместе с тем навсегда определило веру и историю Руси. Десятое столетие идет с тех пор, а Русь непрестанно рвется туда, к своей христианской колыбели, непрестанно мечтает о чудном Царьграде и его величавой святыне и все не может достигнуть уже близкой заветной цели. Но есть еще время, и силы, и возможность, чтобы с Божьей помощью отпраздновать уже в новом доме, под сенью Святой Софии, светлый праздник тысячелетия крещения Руси. Выше всех других славных созидателей родной истории станет в памяти и сознании русского народа царственный вождь, который откроет для славянской молитвы дверь Святой Софии. И трижды блажен тот русский государь, который преклонит победную главу у ее святого алтаря.
С вопросом о Царьграде непрерывно связан и другой капитальнейший вопрос нашей национальной внешней политики -- вопрос о проливах.
Возникнув еще в XVIII столетии, вопрос о проливах в течение почти всего XIX столетия являлся одним из наиболее боевых вопросов нашей внешней политики и решался различно, смотря по тому, получило ли в Константинополе перевес влияние русское или английское. Во второй половине XIX столетия вопрос этот был решен в крайне неблагоприятном, по-видимому, для России смысле, так как русские военные суда оказались совершенно лишенными права прохода через Босфор и Дарданеллы. В последние годы, в связи с изменившимся международным положением, вновь стал понемногу всплывать вопрос о предоставлении нашим военным кораблям свободного прохода через Босфор и Дарданеллы. По-видимому, вопрос о проливах снова готов подвергнуться пересмотру в благоприятном для России смысле, так как ни с какой стороны он не встречает теперь принципиально отрицательного отношения и резкого противодействия, и потому есть основание полагать, что, когда начнутся по этому поводу переговоры, решение легко может оказаться согласным с желаниями русской дипломатии. Будет ли оно также согласно с действительными интересами России -- вопрос другой и для разрешения его очень нелишне теперь спросить себя, какую ценность может иметь для нас пересмотр вопроса о проливах, нужен ли России, при нынешних условиях и при условиях ближайшего будущего, свободный проход Черноморского флота через Босфор-Дарданеллы.
Вопреки мнению большинства органов русской печати, которые, помня о значении вопроса о проливах в прошлом, говорят о пересмотре чуть ли не с видом благоговения, как о некоем почти недостижимом идеале, мы полагаем, что разрешение, даже во вполне благоприятном для России смысле, вопроса о проливах имеет очень и очень ограниченное значение, так сказать, чисто бумажное. Открытие проливов не дает нам никаких выгод и представляется даже скорее нежелательным. Действительно, пересмотр вопроса о проливах может дать свободный выход судам Черноморского флота. В теории это -- несомненное преимущество, но практическое значение этой свободы выхода и входа ныне совершенно ничтожно. К чему, в самом деле, нам эта свобода выхода, если мы все равно пользоваться ею не в состоянии? Конечно, в мирное время наш флот выходить бы мог, особенно в те минуты, когда политический горизонт безоблачен и опасности войны нет, но к чему может служить такой выход? Разве лишь к тому, что наши моряки будут благодушествовать на голубых водах южного моря вместо того, чтобы привыкать к родному Черному морю, в котором им придется действовать во время войны... И притом с какою целью станут суда Черноморского флота ходить в Средиземное море? Ужели для того только, чтобы доставить более приятное плавание нашим морякам, да показать им красоту прибрежных стран и шумную распущенность жизни средиземноморских портов?
Еще менее смысла имела бы эта свобода для времени военного. Наш Черноморский флот, сам по себе, чересчур слаб для самостоятельных наступательных операций в Средиземном море, где флоты держав, с которыми мы могли бы оказаться в борьбе, несравненно сильнее его, приращения же настолько значительного, чтобы дать нашему Черноморскому флоту перевес над флотами этих держав, в ближайшем будущем не предвидится. Таким образом, довольно трудно придумать рациональный план войны, при котором стала бы целесообразною отправка Черноморского флота в воды Средиземного моря, а тем более куда-нибудь дальше. Свобода проливов имела бы еще смысл при условии, если б мы в других местах обладали солидным флотом, который мог бы соединиться в военное время с флотом Черноморским. Если б, например, у нас существовала сильная, чисто боевая эскадра в Балтийском море, -- эскадра, намек на которую представлял собою наш Балтийский флот пред началом русско-японской войны, -- тогда можно еще было бы допустить возможность, хотя и весьма проблематичную, совместных действий обоих флотов, и тогда свободный проход через проливы имел бы еще для нас некоторый смысл. Но боевого флота в Балтийском море у нас теперь нет и в близком будущем не предвидится, так что абсолютно никакой надежды на совместные действия с Балтийским флотом быть не может. И географические условия, и стратегическое значение Балтийского флота, и его ничтожная сила предрешают полную невозможность совместных действий наших двух главных эскадр. А если так, то свободный проход через проливы никаких действительных выгод нам не обещает.
Но даже помимо соображений о целесообразности возникает серьезный вопрос, насколько благоразумен был бы выход в военное время из Черного моря. Допустим, что выйти позволят, но позволят ли вернуться назад? Ведь уверенность в этом можно было бы иметь только в том случае, если б существовала не "дружба" даже с Турцией, а формальный оборонительно-наступательный с нею союз, возможность и особенно польза для нас которого в высшей степени сомнительна. Будет ли существовать договорная свобода проливов или не будет, все равно фактически она будет всецело зависеть от Турции, в руках которой находятся проливы. Если бы возгорелась европейская война и нашему флоту необходимо было бы пройти через проливы, например, в видах соединения с флотами союзных держав, то он бы прошел лишь в том случае, если б его пропустили турки, т. е. значит, если б Турция очутилась в числе наших явных или тайных союзников. Если же она будет в числе явных или тайных противников, то нам все равно не ждать свободного прохода через Босфор и Дарданеллы. Даже в случае нейтрального положения Турции нашему флоту было бы опасно выйти из Черного моря, потому что при возвращении политическое положение могло бы уже оказаться иным, чем было при выходе, и обратный проход мог бы уже стать невозможным, что, конечно, поставило бы возвращающийся флот в крайне трудное и тяжелое, если не отчаянное положение, и в то же время подвергло бы крайнему риску безопасность наших черноморских берегов.