Даже после отсечения окраин Китай все еще будет, однако, весьма могущественным и опасным соседом, располагающим огромными материальными ресурсами всякого рода и несметным количеством народа, весьма легко и быстро могущим стать "вооруженным народом". И это вполне понятно: и в прошедшем, и в настоящем обширные окраины Китайской империи, за исключением разве только южной и средней Маньчжурии, не служили и не служат источником народно-государственной силы. Все их нынешнее значение сводится лишь к тому, что они окружают центральные земли государства широкой и труднопроходимой полосою горных и песчаных пустынь и тем в весьма значительной степени обеспечивают его безопасность. Так как, однако, России ни в настоящем, ни в будущем нет смысла завоевывать какую бы то ни было часть земель собственного Китая, в силу тех же народно-государственных соображений, какие делают нас равнодушными к овладению Индией, то аннексия китайских окраин не создаст в действительности никакой опасности для коренных китайских областей. Сохраняя же последний, Китай сохранит вместе с тем все наличные источники своих сил, так как и по естественным богатствам, и по количеству населения ни одна из китайских окраин не может даже в отдаленной степени равняться с роскошными землями коренного Китая. Таким образом, наличные силы Китая нисколько не будут подорваны потерею окраин, подорвана будет, притом весьма существенным образом, лишь способность Китая к военно-политическому наступлению в сторону азиатского материка, т. е. главным образом в сторону России. Это не значит, разумеется, что наступление станет невозможным, ибо энергия и ум человека могут преодолеть, хотя и с далеко неодинаковою легкостью, любое естественное препятствие, но условия такого наступления станут для Китая несравненно более трудными, а значит, сильно уменьшатся и шансы на успех.
Окажется ли эта мера достаточною, и отвратит ли она китайцев от всяких попыток наступления в сторону Верхней Азии и великой северной равнины? Обратит ли она их взоры в другую какую-либо сторону? Заставит ли их признать безнадежными попытки к территориальному расширению и направит всю свою энергию, силы и способности на мирный труд внутреннего благоустройства и экономического благосостояния? Вот вопросы, над которыми не может не задуматься государственный деятель России. Далекие от всякой мысли посягать на коренные земли Китая, мы, однако, едва ли можем относиться индифферентно к образованию в этих землях огромной военно-политической силы, которая в любой момент, хотя и преодолевая серьезные естественные препятствия "Песчаного моря" (Шамо -- китайское имя Гоби), может ринуться против нас. Сильную оборонительную позицию, какую даст нам занятие китайских окраин, мы должны поэтому еще более укрепить дружественными соглашениями и оборонительными союзами с теми тихоокеанскими державами, для которых невыгодно и ненавистно всякое территориальное расширение Китая. К числу этих держав, помимо Франции и Англии, принадлежит прежде всего наша недавняя противница Япония. Но помимо всех этих мер, чтобы связать и обезвредить опасного колосса, заслуживал бы величайшего внимания вопрос: нельзя ли разрушить грозное единство Китая не извне, а изнутри, нельзя ли расщепить этот могучий организм на две или более частей, каждая из которых составила бы самостоятельную народно-государственную единицу.
Ответить на этот вопрос могут, конечно, лишь глубокие знатоки китайской жизни и внутренних народно-государственных отношений Китая. Многочисленные факты внутренних междоусобий и многовековые традиции децентрализации как бы говорят за возможность такого расщепления изнутри, которое имело бы огромное значение особенно в том случае, если верны прежние утверждения о 400- -- 500 миллионах населения Китая. Но, конечно, решаться на такое дело можно лишь при наличности серьезных фактических оснований, при наличности полной уверенности, что дело это найдет в местных условиях и особенностях китайской жизни благоприятную почву. Антагонизм между китайским югом и севером, между сторонниками маньчжурской династии и ее противниками несомненен, но настолько ли он силен, чтобы привести к внутреннему распаду -- это могут решить лишь глубокие знатоки местных условий коренного Китая. Им то и подобает дать авторитетный ответ на этот важный и животрепещущий вопрос, могущий иметь огромное, мировое значение и представляющий особенный интерес для нас, непосредственных и ближайших соседей Китая.
Но возвращаемся к вопросу о китайских окраинах, которые одни и представляют для нас непосредственный интерес. Из этих вопросов те, что касаются Восточного Туркестана, Джунгарии и Монголии, мы можем решить совершенно самостоятельно, поставив Китай пред совершившимся фактом. По вопросу о Тибете нам необходимо сговориться с англичанами, что, в конце концов, вполне возможно, как вследствие общеполитических соображений, так и потому, что центр тяжести в этом вопросе заключается для нас в том, чтобы сделать Талэ-Ламу совершенно независимым, как фактически, так и юридически, от Пекина и упрочить самостоятельность Тибета, а отнюдь не в том, чтобы создать в Лхассе очаг вражды к Англии: последнее нам совершенно не нужно ни в настоящем, ни в будущем, так как ни малейшего желания вытеснять англичан из Индии у нас быть не должно. Основная цель наша в Тибете, таким образом, не представляет ничего неприемлемого для Англии, скорее напротив, ее достижение может лишь содействовать неприкосновенности Индии, для которой может в близком будущем явиться серьезнейшая опасность именно с северо-востока, со стороны Китая. Провозглашение независимости Тибета может лишь чрезвычайно уменьшить длину доступного для китайцев северо-восточного фронта англо-индийской империи. Нужно думать поэтому, что сознание реальной опасности вконец рассеет традиционный страх англичан пред миражем русского нашествия, которое не может иметь ни малейшего смысла при наличности устойчивой англо-русской дружбы, вполне отвечающей жизненным интересам обеих стран.
Наконец, по вопросу о Маньчжурии нам необходимо сговориться с Японией, народно-государственные интересы которой представляют гораздо больше точек соприкосновения с нашими, чем то обыкновенно думают, и с которою поэтому возможно и желательно устойчивое сближение, а может быть даже, и союзное соглашение.
Возможность и желательность русско-японского соглашения, теоретически далеко не новая, стала особенно ясна на деле после известного предложения вашингтонского кабинета о "нейтрализации" маньчжурских железных дорог, предложения, произведшего такое сильное впечатление и у нас, и особенно в Японии. Вашингтонское правительство, не раз уже, как после русско-японской войны, так и до нее, обнаруживавшее живейший интерес к маньчжурским делам, в самом конце 1909 года сделало державам сенсационное предложение, касающееся манчжурских железных дорог. Вашингтонское правительство захотело ловким движением вырвать из рук Японии и России манчжурскую железнодорожную сеть и передать ее международному обществу, в котором на деле преобладающую роль стали бы играть янки, а китайцы, благодарные им за восстановление своего суверенитета, предоставили бы им в порыве доверия и признательности более значительное участие в разного рода экономических предприятиях в застенном Китае. Предложение вашингтонского правительства удивительно напоминает по своему общему характеру ловкий ход искусного биржевого дельца, с почти артистическим изяществом перекладывающего в свой карман плоды трудов настоящих производителей страны. В роли этих последних очутились Япония и Россия, в роли биржевого дельца -- хитроумный yankee doodle -- пресловутый "янки дурак", задумавший без единого выстрела устроить такой эффективный business, какого давно уже не бывало в международной политике. Американская идея "нейтрализации Маньчжурии" есть идея в своем роде гениальная, но нужно было считать и японцев, и нас, русских, баснословными простофилями, чтобы предлагать серьезным образом нечто подобное. Исходя из несомненного положения, что в Маньчжурии сталкиваются в настоящее время интересы Японии и России, американское правительство предложило обеим державам ликвидировать свое преобладание на севере и на юге этой страны, предоставив ее третьим лицам -- синдикату европейских капиталистов с янки во главе.
Наше правительство после некоторого колебания дало отрицательный ответ на американское предложение, т.е. решило не поступаться тем положением, какое мы занимаем в настоящее время в северной Маньчжурии. И это решение нельзя не признать вполне верным.
Некоторые колебания русского правительства по вопросу об американском предложении, вызвавшем как в самой России, так и за ее пределами такое сочувствие одних и недовольство других, объясняется, по-видимому, тем, что и у нас, и за границей установились две совершенно противоположные друг другу точки зрения насчет желательных судеб маньчжурских дорог. Сторонники одной, считая всю вообще русскую политику на Дальнем Востоке сплошной "авантюрою", советуют все бросить и все ликвидировать, и для них предложение статс-секретаря Нокса, конечно, явилось драгоценным подарком к рождественским праздникам. Другие, не так скептически относящиеся к дальневосточным задачам русской политики и не отрицающие ни их существования, ни их значения, решительно высказались против американского предложения, считая его, в конечном итоге, весьма невыгодным для России, для которой полное восстановление китайского владычества в Маньчжурии не обещает ничего хорошего.
Столь различное отношение к делу, помимо узкопартийных причин или болезненной склонности части русского общества к самоуничтожению, зависит в весьма сильной степени также от того, смотреть ли на маньчжурские железные дороги как на предприятие коммерческое или военно-политическое. В вопросе о маньчжурских железных дорогах надо различать две, совершенно различные, стороны дела -- коммерческую или вообще экономическую и военно-политическую. С экономической точки зрения маньчжурские железные дороги или, лучше сказать, главная из них, та, что связывает прямым путем Забайкалье с Владивостоком, до сих пор далеко не оправдали возлагающихся на них надежд. Причин этому было много. Во-первых, общие условия русской промышленности, мешающие ей с успехом конкурировать на заграничных рынках с более сильными и лучше подготовленными и вооруженными для экономической борьбы соперниками. Во-вторых, несчастно сложившиеся после войны политические условия, открывшие более широкий во всем простор победителям, нежели побежденным. В-третьих, возможность для победителей доставлять свои товары на главные рынки, именно китайские и южно-маньчжурские, морским путем, значительно более дешевым и удобным для грузов. Если ко всему этому прибавить крупные недочеты нашей железнодорожной эксплуатации, частые запоздания и даже пропажу грузов и т. п., то станет ясным, что экономическое значение маньчжурской дороги для нас не могло быть столь значительно, как то предрекали у нас многие в пору ее постройки. Нужно, впрочем, оговориться, что и в то время люди более дальновидные хорошо понимали, что экономическое значение дороги, ее доходность -- дело будущего, даже отдаленного будущего, и что она лишь должна положить начало экономическому утверждению России на необъятных рынках Дальнего Востока. Таким образом, дефициты, связанные с постройкой и эксплуатацией маньчжурской дороги, не пугали ее инициаторов. Доходов в близком будущем не ждали, и ближайшее значение дороги видели скорее в области военно-политической.
Становиться в настоящее время на иную, чисто коммерческую точку зрения и радоваться американскому предложению из-за того, что оно обещает избавить нас от некоторого железнодорожного дефицита, до поры до времени неизбежного, было бы не только непоследовательно, так как со временем, с усилением движения на Дальний Восток и при более строгом контроле, дефицит неизбежно должен исчезнуть и смениться значительными доходами. Поэтому трудно назвать практичным отказ от предприятия, в которое вложили массу средств и которое находится на пути к тому, чтобы стать доходным.