Но каковы бы ни были соображения о коммерческих выгодах или невыгодах обладания маньчжурскими дорогами, их военно-государственное значение от этого ни на йоту не уменьшается. Об этом значении распространяться особенно не приходится: оно ясно при одном взгляде на карту Дальнего Востока. Весь вопрос в том, насколько это военно-политическое значение для нас маньчжурской дороги сохранилось в настоящее время, при условиях, созданных неудачной войною с Японией.
Портсмутский трактат ставит Россию в неудобное положение, между прочим, тем, что не дает пользоваться маньчжурской дорогой для передвижения войск на тихоокеанскую окраину. Неудобство большое и нелегко устранимое. Но самая-то маньчжурская дорога разве перестала быть тем, чем была раньше? Нет, она по-прежнему осталась единственной стальной нитью, связывающей Владивосток и все тихоокеанское побережье с коренной Россией. И если постановления портсмутского трактата свято соблюдаются в мирное время, то ведь ясно, что в случае военных осложнений они соблюдаться не станут и дорога будет служить орудием обороны и наступления для той из воюющих сторон, которая сохранит фактическую власть над нею и которая займет ее своими войсками. При нынешнем положении дел такою стороною имеет все данные стать Россия, при "нейтрализации" же эта задача будет гораздо более трудна -- не для японцев, конечно, а для нас. Да, наконец, если, положим, японцы и станут уважать нейтрализацию, то они ведь могут с успехом действовать против России и без помощи маньчжурских дорог -- с моря и со стороны подвластной им Кореи, тогда как для России военная оккупация маньчжурской дороги в случае войны с Японией есть первое и необходимое условие всякого успеха. Без такой оккупации мы либо должны иметь готовую амурскую дорогу, либо должны держать постоянную миллионную армию в Амурском и Уссурийском крае, либо, наконец, должны без борьбы отдать японцам все тихоокеанское побережье. Отсюда следует, что для России маньчжурская дорога имеет гораздо большее значение, чем для Японии находящаяся в ее власти южная ветвь, и что успех американского проекта "нейтрализации", при существующих условиях, больше повредил бы стратегическому положению России, чем Японии, которая и без того располагает гораздо большими удобствами для нападения на нас, чем мы -- для обороны от нее.
Но Япония также противится нейтрализации. Почему? Да потому, что ей важна не дорога, а страна, по которой дорога эта проходит. Япония смотрит на всю южную Маньчжурию как на свое неотъемлемое достояние, купленное ценою грандиозных усилий ее народа, -- и она вполне права. Этого достояния своего, взятого с бою, она не отдаст никому -- ни китайцам, ни американцам. Его можно взять у нее разве лишь силою оружия, которого пока ни Китай, ни тем более Соединенные Штаты, ни Россия обнажать не собираются. Со своей стороны мы имеем основание дорожить своим аналогичным японскому положением на севере Маньчжурии, и потому нам выгоднее, чтобы юг остался японским, лишь бы взамен этого север достался нам. Со своей стороны и для Японии выгоднее предоставить нам север и самой остаться властительницей на юге, чем отдать китайцам и американцам юг и утешать себя тем, что зато и Россия вытеснена с севера. Благодаря этому между Россией и Японией создается внезапная общность интересов, так как каждой выгодно поддержать другую, лишь бы не терять ничего самой. А так как фактически на Дальнем Востоке хозяевами положения являются прежде всего Япония, а затем Россия, то ясно, что проект "нейтрализации", не выгодный как для той, так и для другой, неминуемо обречен на неудачу, хотя бы его поддерживали другие великие державы, даже вопреки своим отношениям с Россией и Японией. Выступая со своим предложением, вашингтонское правительство не считается с тем, что сделка, состоящая в том, что спорящие стороны отдадут третьему лицу спорный предмет, не может считаться выгодною ни для одной из спорящих сторон, а только для этого третьего лица. Тот факт, что Маньчжурия станет не русскою и не японскою, а китайско-американскою, мог бы в лучшем случае удовлетворить наше самолюбие в отношении Японии, но благоприятствовать нашим интересам он ни в каком случае не может. Между тем наше внимание к Маньчжурии вытекает отнюдь не из соображений самолюбия, а из того, что эта область, составляющая в своей северной части естественное дополнение к нашему Приамурью, нам самим нужна, нужна по крайней мере в той части, которая принадлежит к бассейну Амура. Правда, неудачный исход русско-японской войны и прекращение активной русской политики на Дальнем Востоке значительно видоизменили наше отношение к Маньчжурии, но не в том смысле, чтобы страна эта потеряла для нас свое значение, а лишь в том, что интерес наш сосредоточился в северной ее половине. До войны главною целью нашей дальневосточной политики был свободный доступ к морю, цель, в сравнении с которою обладание северной Маньчжурией, казавшееся, впрочем, и без того хорошо обеспеченным, отходило на второй план. После войны, с переходом южной, приморской части этой области в японские руки, нашей целью является северная часть, составляющая теперь самый центр оборонительной позиции нашего Приамурья. Эта северная часть, интересовавшая нас раньше только потому, что через нее шел путь к части южной и к омывающему последнюю Желтому морю, приобрела теперь для нас значение вполне самостоятельное и обладание ею необходимо нам не столько в интересах коммерческих или вообще экономических, сколько в интересах политических и стратегических. Отсюда следует, что нам выгодно все, что приближает нас к присоединению северной Маньчжурии к составу нашей государственной территории и невыгодно все то, что так или иначе отодвигает нас от этой цели.
На маньчжурском театре войны за нами остался север, за японцами -- юг. Япония оказалась фактической повелительницей южной Маньчжурии, заняв там место России, но на севере место России никем не занято, и мы должны сохранить его за собою, помня, что даже полный уход из Маньчжурии все равно не создаст вечной дружбы с Китаем, но зато несомненно сильно ухудшит нашу стратегическую позицию перед его фронтом.
Самым простым и естественным решением вопроса было бы полюбовное соглашение с Японией, направленное к ликвидации китайского владычества в Маньчжурии и к закреплению ее севера за Россией, а юга за Японией. Трудность этого соглашения состоит, главным образом, в том, что нет уверенности в общеполитических планах японцев и существуют весьма обоснованные опасения, не проектируют ли они расширяться за счет нашего Приамурья. В последнем случае, понятно, никакое соглашение невозможно. Если же японцы согласятся окончательно ограничить свои стремления южной Маньчжурией и столь же окончательно предоставить северную нам, то русско-японское соглашение станет не только вполне возможным, но и желательным и полезным для обоих народов. Возвращение же и северной, и южной Маньчжурии Китаю для нас ни в каком отношении выгоды не представляет и только увеличивает опасность положения, потому что быстро возрождающийся Китай представляет для нас в близком будущем гораздо более значительную опасность, чем возродившаяся Япония, и сколько-нибудь приемлемое для нас соглашение несравненно более достижимо между нами и Японией, чем между нами и Китаем. Со стороны последнего посягательство на нашу территорию почти неизбежно и вполне естественно, со стороны Японии оно лишь возможно. Вывод отсюда ясный: стоит сговориться с японцами для того, чтобы иметь возможность занять в отношении возрождающего Китая вполне удобную оборонительную позицию, позицию, естественными составными частями которой являются северная Маньчжурия, северная Монголия и Восточный Туркестан. Обладание этой позицией, во-первых, сделает нашу нынешнюю территорию гораздо менее доступной и почти неуязвимой для китайцев и, во-вторых, уменьшит даже самый смысл стремиться к захвату наших владений.
Предложение вашингтонского правительства имеет одну хорошую сторону. Оно дает нам прекрасный случай окончательно сговориться с Японией и совместно пригласить "третьих лиц" не вмешиваться в маньчжурские дела, которые входят исключительно в сферу интересов России и Японии. Американцам там ровно столько же дела, сколько нам в Мексике или Перу. Насчет Маньчжурии мы и японцы должны сообща провозгласить какую-нибудь специальную "доктрину", как то в свое время сделал Монрое, и затем сообща же следить, чтобы третьи державы не извлекали пользы из спорных маньчжурских вопросов.
Как видим, маньчжурские дела и касающиеся их предложения "третьих лиц" легко могут стать основою специального соглашения между Россией и Японией.
Со своей стороны полагаем, что пора нам уже установить, наконец, прочное соглашение с Японией -- именно соглашение, а не рабское подчинение ее интересам интересов русских. Хотя Япония одержала над Россией ряд побед и хотя в настоящее время более чем когда либо ее преобладание на Дальнем Востоке неоспоримо и ее перевес над Россией значителен, все же японцы не могут не сознавать, что совсем вытеснить нас с Дальнего Востока не удастся и что даже временный успех в этом смысле лишь побудил бы Россию перенести в ту сторону центр своей политики и признать в Японии своего главного, непримиримого врага. Как ни сильна Япония, все же ее положение могло бы в этом случае оказаться весьма затруднительным, особенно в материковых владениях, а с другой стороны, принеся в жертву Дальнему Востоку свои интересы на Запад, Россия, естественно, стала бы добиваться на тихоокеанском побережье большего, чем добивается теперь. Одним словом, решительный поворот русского народно-государственного фронта в сторону Японии отнюдь не может быть в интересах последней, так как, не говоря уже о риске вооруженной борьбы, подобный поворот способен был бы парализовать японские успехи в целом ряде других тихоокеанских и восточно-азиатских вопросов. Крайне тягостный и неудобный для самой России, подобный решительный поворот фронта мог бы легко оказаться гибельным для Японии, по крайней мере, как для державы азиатского материка. Дальновидные государственные деятели Японии не могут не сознавать этого, и потому весьма вероятно, что они бы пошли на прочное соглашение с Россией, чтобы получить свободу действий в других вопросах. Таким образом, возможность прочного соглашения о разграничении сфер влияния России и Японии -- не самообман, не призрак. Но в интересах его устойчивости необходимо, чтобы оно способно было удовлетворить Россию, чтобы Россия могла вполне помириться на том, что ей это соглашение даст. Минимум требований России -- это северная Маньчжурия, взамен чего Япония могла бы окончательно оставить за собою в любой форме южную Маньчжурию. Вопросы о Верхней Азии -- Монголии и Восточном Туркестане, а равно и о положении Тибета стоят особняком, и в этом отношении Япония должна воздержаться от всякого враждебного русским интересам вмешательства.
Прочное разграничение сфер влияния на Дальнем Востоке явилось бы для нашей внешней политики большим облегчением и действительно дало бы нам возможность обратить больше внимания на европейские вопросы. Но возможность подобного соглашения всецело зависит от Японии, и потому нам приходится теперь лишь ждать решения на этот счет токийского кабинета и готовиться к обсуждению его предложений, если таковые последуют.
Действительно, трудно не видеть, что в настоящее время Япония находится на перепутье. После побед, одержанных в последнюю войну, стране "Восходящего Солнца" открылось несколько различных путей, несколько возможностей, каждая из которых представляет для японцев много заманчивого. Упоенные победами, японцы готовы были, казалось, стремиться сразу к достижению всех целей, к приобретению в более или менее близком будущем всего, что плохо лежит в беспредельном бассейне Тихого океана. А таких областей, ценных, но плохо лежащих и которыми возможно овладеть сильной державе, оказалось, как это ни странно на первый взгляд, гораздо более, чем то когда-либо предполагали европейцы. При этом главным козырем Японии, наряду с прекрасным состоянием вооруженных сил, явилось почти неуязвимое ее географическое положение и чрезвычайно выгодная удаленность от всех центров сил других держав, владения которых, иногда в высшей степени ценные, расположены в сфере воздействия японской политики. Таким образом, в отношении Японии все державы сразу оказались совершенно почти бессильными и беспомощными, все, не исключая даже и самой Англии, которая, чувствуя грозную германскую опасность, вынуждена все более стягивать к центру -- метрополии -- свои морские силы. Не в лучшем положении находится на Дальнем Востоке и Германия, для которой крупная морская экспедиция в Тихий океан в еще большей степени немыслима ввиду вражды с Англией, но у которой, по крайней мере, почти нет на Дальнем Востоке ценных владений. Но если бы в один весьма не прекрасный для немцев день микадо пожелал занять своими войсками германское Киао-Чеу, то положение Германии сразу стало бы трагикомическим, и она не в силах была бы, несмотря на все свое военное могущество, отстоять свое далекое достояние и покарать дерзких противников. Только одни Соединенные Штаты, да и то с большими оговорками, могли бы при нынешних условиях вступить в борьбу с Японией, при условии, конечно, заблаговременного сосредоточения своих морских сил в тихоокеанских водах. В итоге, почти ни одна из мировых держав, взятых порознь, не в состоянии успешно бороться с Японией, доколе будет существовать ныне действующая группировка держав. И лишь в случае коренного изменения этой группировки (например, прекращения англо-германской вражды) у великих мировых держав развязались бы руки в Тихом океане и освободились бы силы для действительного отстаивания своих интересов на случай нарушения их Японией. Но на такую перегруппировку в данное время, кажется, рассчитывать нельзя, и потому Япония долго еще будет почти неуязвима для белых наций, которые, в лучшем случае, могут защищаться от ее притязаний, но не имеют возможности поразить в сердце опасного противника. Итак, Япония имеет перед собою значительный промежуток времени, и вся ее будущность, вся ее дальнейшая история зависят от того, как сумеет она использовать это драгоценное время.