Несколько путей, несколько возможностей открывается теперь перед нею. При всем их разнообразии, эти пути, в действительности, сводятся к двум основным направлениям. Япония должна избрать, остаться ли ей государством чисто национальным, с такою же внешнею политикою, или же превратиться в государство расовое, в собирательницу монгольского племени во всех его важнейших политических разветвлениях, даже более -- в объединительницу большей части Азии. К чему стремиться -- вот вопрос, на который японская политика должна теперь дать себе окончательный ответ и на который, тем не менее, ответить весьма трудно.
В течение лет, прошедших со времени великой войны, японская политика вдохновлялась, очевидно, расовыми тенденциями, и огромная широта замысла, казалось, парализовала ее силы. Японское влияние действует не только в Корее и Маньчжурии, но и в Китае, Индокитае, Индийском Архипелаге и британской Индии и протягивает руки даже к далекому мусульманскому Востоку. Это чрезвычайное дробление сил, невыгодное само по себе и могущее, вместе с тем, создать какую-нибудь противояпонскую коалицию, по-видимому, признано было в Токио ошибочным, и там решено, очевидно, сосредоточить усилия на одном каком-либо направлении.
Но, суживая свои замыслы и планы, ближе определяя свои ближайшие цели, переставая внушать опасения одним державам, Япония становится более, чем когда-либо, опасною для других -- для тех, кого она наметила себе в жертву. Таким образом, японская политика переживает в настоящее время чрезвычайно интересный и важный момент, весьма близко напоминающий то время, когда покойный ныне князь Ито приезжал в Петербург, предлагая русско-японский союз, и когда, не успев в этом, он поехал в Лондон и заключил союз англо-японский. А так как Россия, отодвинутая с Дальнего Востока, имеет там все же огромные политические интересы, то, естественно, то или иное направление японской политики представляет для нас величайший интерес и должно самым серьезным образом озабочивать наших государственных деятелей. И этот интерес тем более законен, что многое указывает на склонность японской политики еще раз обратиться против России, хотя бы даже это привело к прекращению англо-японского союза. В мировой политике Япония найдет в этом случае мощную поддержку Германии, а с противниками своими в Тихом океане ей особенно считаться не нужно. Весь вопрос в этом случае сведется для Японии к тому, будут ли Соединенные Штаты, в случае войны Японии с Россией, действовать активно в союзе с последней или нет. Русско-американская комбинация -- единственная могущая иметь успех в смысле серьезной угрозы японским замыслам, хотя отнюдь не нужно забывать и того, что Япония прекрасно может вести зараз борьбу с обеими этими державами, одна из которых вынуждена ограничивать свои действия сушею, а другая -- морем. Поэтому-то эти две державы и дополняют друг друга на Дальнем Востоке. Но зато сколько разных препятствий разделяет их! И потому возможно, что Япония, приступив к военным действиям, будет иметь перед собою не двух противников, а только одного, тогда как другой, сознавая опасность риска и не питая большого желания вмешиваться в борьбу, предпочтет сохранить выжидательный нейтралитет, хотя, вероятно, и не особенно дружественный. И это тем более вероятно, что до сих пор не видно никаких следов существования русско-американского соглашения по дальневосточным делам, дополненного соответственной военно-морской конвенцией. А в последнюю минуту, когда уже начнется борьба, поздно будет заключать такие соглашения и такие конвенции ...
Русско-американское соглашение, дополненное соответственной военно-морской конвенцией, явилось бы единственным возможным при нынешних условиях дипломатическим актом, имеющим для нас смысл и значение в случае новой русско-японской войны. Но стремится ли Япония к новому нападению на нас или нет? Хотя это может показаться странным, мы полагаем и допускаем, что в Токио до сих пор еще не принято окончательное решение на этот счет, и что, накопляя и подготовляя силы, которые могут быть направлены в любую сторону, там все еще колеблются в принятии окончательного решения. И это потому, что вопрос о новом нападении на Россию сводится при нынешних международных отношениях к вопросу о всем дальнейшем направлении общей политики Японии, о всей системе ее отношений к державам белой расы. Нет ничего удивительного, что перед таким вопросом японские государственные деятели колеблются и подсчитывают силы и шансы. Но, раз приняв решение, они, конечно, будут действовать уже без колебаний, стремясь лишь к одной великой цели -- победе.
Искренно желая, чтобы народно-государственная мысль Японии решила свои сомнения в пользу тесного сближения с Россией, мы не должны мириться с тем, однако, чтобы наша народно-государственная безопасность зависела лишь от каприза токийского правительства. Мы обязаны помнить о необходимости систематических мер, которые могли бы обезопасить нашу родину в ее наиболее слабой и уязвимой части. Нам необходима энергическая колонизация по определенной системе, строго согласованной с местными условиями и общегосударственными потребностями окраины. Нам необходимо обеспечение такого сообщения центральной России с ее далекой окраиной, при котором возможно было бы в короткий срок перебросить туда вполне достаточные для наступательной победоносной войны силы. Нам необходимо усилить численность войск, постоянно находящихся на Дальнем Востоке и создать для них вполне надежные опорные пункты, главным из которых должен быть Владивосток, наш ключ к тихоокеанскому побережью.
Нам необходимо обеспечить от захвата Камчатку, точнее -- Петропавловский порт, этот ключ России к Тихому океану. Вот те меры, принятие которых даст нам возможность действительно успокоиться за будущее. Остается еще одна мера -- самая действительная, но вместе с тем и самая трудная. Это -- создание тихоокеанского флота. Но задачу эту мы преднамеренно исключаем из числа необходимых, в первую очередь, не только потому, что ее выполнение стоит дорого, но, главным образом, потому, что она будет иметь значение лишь при условии полного осуществления. Этим она отличается от всех остальных мер. Если мы прибавим к войскам Приамурья лишний полк или усилим Владивосток лишним фортом, эти меры, при всей их недостаточности и незначительности, будут иметь уже некоторое значение для дела обороны окраины, создание же эскадры, состоящей, положим, из двух броненосцев и двух крейсеров, никакого значения иметь не будет, и эти суда, поскольку не будут играть роли плавучих укреплений владивостокского порта, никакой пользы нам не принесут. Таким образом, тот флот, какой мы можем создать на Дальнем Востоке, явится лишь подспорьем для обороны прибрежных крепостей, а отнюдь не флотом в настоящем смысле этого слова. Для того же, чтобы наш тихоокеанский флот мог действительно обеспечить нашу безопасность и восстановить наш престиж, необходимо, чтобы он сразу стал во всех отношениях сильнее соединенных флотов Японии и Китая. Настаиваем на этом положении, потому что появление в Тихом океане русского флота, равного, положим, 1/4 или 1/2 флота японского, послужило бы, по всей вероятности, сигналом к немедленному нападению Японии на нас. Слабая эскадра только усилит опасность и даст неприятелю возможность приобрести недорогой ценой новые лавры. Во всяком случае, воссоздание тихоокеанского флота -- самая последняя по времени из наших дальневосточных задач, и мы могли бы приступить к ее осуществлению лишь после осуществления всех перечисленных выше мер. Единственное исключение возможно было бы допустить в том случае, если бы у нас устроилось вполне надежное военно-политическое соглашение с Соединенными Штатами, при котором даже небольшая, но целесообразно составленная русская эскадра могла бы сыграть важную роль при условии совместных действий с американским флотом. Но в данную минуту комбинация эта представляется довольно маловероятной, и потому вопрос о тихоокеанском флоте следует пока совершенно исключить из числа необходимых задач нашей национально-государственной обороны.
Как мы уже отметили, решение вопроса о возможности или невозможности примирить устойчивым образом русские и японские интересы, о возможности или невозможности избегнуть нового, еще более упорного и кровопролитного столкновения на Дальнем Востоке зависит единственно и исключительно от большей или меньшей широты горизонтов японской политики и от объема и направления завоевательных планов Японии. С нашей стороны препятствий к прочному соглашению не предвидится, так как завоевательных намерений в отношении японских владений у нас нет, Японии же необходимо сделать выбор между политикой племенной или, лучше сказать, расовой (панмонголизм или даже паназиатизм) и политикой национальной.
Как разрешат японцы эту дилемму? Предсказать это в точности, конечно, невозможно: мы можем лишь рассмотреть, как представляется этот основной вопрос с японской точки зрения и какое решение более отвечает действительным интересам народно-государственного организма Японии.
На первый взгляд может, конечно, показаться, что политика племенная, направленная к объединению всех народов монгольской расы или даже всей Азии под прямым или косвенным верховенством Японии, способна больше всего возвеличить эту страну и поставить ее на вершину могущества и славы. В этих грандиозных планах действительно есть много захватывающего, чарующего, увлекательного, и у народа, который лелеет их, должны, естественно, рождаться могучие мечты о вершине земного величия, ему должны сниться роскошные сны о гордой радости мирового господства. Но жизнь -- не сон, и ее трезвый голос легко и скоро напомнит японским мечтателям, какими шипами обросла волшебная роза паназиатизма. Не говорим уже о том, что воплощение такой грандиозной идеи неизбежно вызвало бы могущественную коалицию держав, имеющих более или менее значительные политические интересы в Азии: надеясь на силы сотен миллионов азиатского населения и на высокие национальные достоинства собственного народа и преимущества собственного положения, Япония могла бы, пожалуй, рискнуть даже на эту борьбу, тем более что всегда нашла бы помощь во взаимном соперничестве и обычных разногласиях народов белой расы.
Несравненно важнее то, что, даже одержав победу в этой грандиозной борьбе, Япония попала бы в чрезвычайно трудное положение в самой Азии. Поддерживая японцев, народы Азии боролись бы, конечно, не ради того, чтобы заменить привычное европейское иго новым игом японского владычества. Отсюда следует, что всякая попытка подчинить Азию японскому владычеству встретила бы решительный отпор со стороны азиатов, и эта борьба, даже при условии ряда успехов, оказалась бы, в конце концов, для японцев непосильною. И это тем более несомненно, что в Азии и в среде того же монгольского племени есть народ, имеющий все шансы стать счастливым соперником японцев в их объединительных планах. Мы говорим, конечно, о китайцах. Относительное положение японцев и китайцев в кругу монгольских народов приблизительно такое же, как положение поляков и русских среди славян, и потому японские поползновения захватить в свои руки гегемонию могли бы иметь лишь чисто преходящее значение и привели бы, в конце концов, к весьма печальным для японцев последствиям. Насколько трудно японцам рассчитывать на успех, в этом они могли наглядно убедиться на Формозе, в Корее и южной Маньчжурии. Несмотря на то что все эти страны заселены родственными японцам народностями, японское владычество всюду вызывает ожесточенное противодействие со стороны туземцев, а ведь во всех этих странах перевес силы, несомненно, вполне на стороне японцев. Из этих примеров можно видеть, насколько тяжело было бы положение японцев, если б они вздумали подчинить себе коренные китайские земли. Но если так, то какой смысл, спрашивается, может быть для японцев в осуществлении панмонголизма и в расчищении пути для неизбежной в этом случае гегемонии китайского колосса, который живо, как то уже бывало в прошлом, столкнет в море самих японцев, а то, пожалуй, еще и подчинит их себе.