Такова первая основная особенность сознательной внешней политики нашей, вытекающая из убеждения в том, что русская держава есть, выражаясь философским немецким термином, не Dinge im Sein -- а вещь вполне цельная и законченная, a Dinge im Werden -- вещь, еще не принявшая своей окончательной формы и не достигшая возможного идеала своего развития.
Другая основная особенность разумной внешней политики России состоит в том, что политика эта должна постоянно носить двойственный характер -- национальный (русский) и племенной (славянский). Это положение также чрезвычайно важно и должно давать тон всей нашей внешней политике, ввиду чего необходимо остановиться на нем несколько подробнее.
История знает два типа государственных организмов: к одному относятся государства, основанные на национальном начале, к другому -- государства, представляющие простой конгломерат национальностей, ни одна из которых не является преобладающею. Судьба первых тесно связана с участью создавшего их народа, судьба вторых в несравненно большей степени обуславливается всевозможными случайностями и капризами истории и вообще крайне неустойчива. Все великие государства, жившие столетиями и оставившие прочный след в истории человечества, принадлежали к типу национальному, представителями же второго типа были обыкновенно организмы крайне хрупкие и недолговечные, разлетавшиеся вдребезги под первым же сильным ударом молота судьбы. Швейцария не составляет в этом смысле исключения, так как она в своей основе является созданием одной из ветвей немецкого народа, которая и задает тон стране. Мы не беремся утверждать, что федеративные государства вообще совершенно нежизнеспособны, но, во всяком случае, и логика, и история одинаково убеждают в бесспорном превосходстве государств национальных.
При всей пестроте и мозаичности этнографического состава своего населения Россия все же имеет достаточно данных для того, чтобы в полной мере быть государством национальным: ее русский характер обеспечивается вполне тем, что 2/3 населения составляют разные разветвления единого русского народа, а остальная 1/3 состоит из массы ничем между собою не связанных и отчасти даже друг другу враждебных мелких народностей и обрывков народностей. Таким образом, хотя процентное отношение инородцев к русским весьма значительно, все же национальный характер Империи может и должен быть признан как несомненный факт и упрочен соответственным направлением внутренней политики.
Этот национальный характер русского государства не может остаться без влияния и на его внешнюю политику, хотя в этой области национальное направление несравненно труднее уловить и труднее проявить. В своей внешней политике всякое государство, будь оно типа национального или нет, обыкновенно действует как однородное целое, так что всякие национальные, вероисповедные, сословные и прочие различия его жителей совершенно стушевываются и сливаются в общем понятии его "граждан" или "подданных". Их только и знает, с ним только и считается международное право.
Отступления редки и незначительны. Таким образом, господствующее понятие о национальности в международных и внешних отношениях иное, чем в области внутренней политики: нация обыкновенно совпадает с государством. Правда, на практике бывают исключения, например, к состоящим в британском подданстве цветным расам во многих государствах относятся несколько иначе, чем к англичанам (хотя и не так плохо, как относятся к ним в некоторых британских же колониях), однако нельзя не согласиться, что подобное отношение идет вразрез с общими положениями и духом современного международного права, отождествляющего понятие нации с понятием государства.
И тем не менее национальный русский характер Империи может и должен влиять на весь ход внешней политики и даже более того -- руководить ее основным направлением. Как мы уже видели выше, желание сохранить и упрочить национальный характер русского государства влияет сдерживающим образом на завоевательные стремления, ограничивая их до необходимого минимума и определяя наперед их смысл и значение. Такими же национальными соображениями определяется и племенной, славянский, и, конечно, славянофильский характер русской внешней политики. Конечно, нас побуждает к сближению со славянами врожденное родственное чувство, сознание племенного единства, в силу которого славяне должны нам быть ближе германцев и романцев. Но это -- не единственная причина, почему так желательна славянская политика и для нас, и для других славян. Главный мотив ее все же заключается в том, что она выгодна для обеих сторон, что она соответствует глубоким и коренным интересам России и славянства, притом не только в его целом, но и во всех его отдельных частях, во всех составляющих его национальных единицах. Взаимная польза, материальная и духовная, -- таков основной мотив племенной славянской политики. Не будь этого условия, требуй славянская политика одних лишь жертв, не давая взамен никаких выгод, -- разумеется, она была бы обречена на полное бесплодие, и никто не стал бы серьезно думать о ней. Конечно, сама по себе идея нередко является могучим движущим началом, настолько могучим, что перед ее победным шествием бледнеют всякие соображения пользы и вреда. Но подобный чистый идеализм в политике обыкновенно дает увлекшейся им державе одни лишь отрицательные результаты. Жертвы, нередко весьма значительные, ничем не возмещаются, если не считать мимолетных чувств и настроений, мгновениями играющих, как луч на зыбкой поверхности, чтобы затем вновь бесследно пропасть и исчезнуть. Россия много раз изведала это на горьком опыте, вздыхая о встречаемой со всех сторон "неблагодарности". В действительности причина лежала в чисто идейном характере действий самой России, не раз тяжко грешившей не столько даже бескорыстием, сколько убийственной неопределенностью своих целей, желаний и стремлений. Именно эта несогласованность практической национальной политики с идеальными племенными и идейными порывами являлась в течение всего почти петербургского периода русской истории главной и наиболее пагубной ошибкой нашей внешней политики. Это надо твердо сознать и запомнить. Несчастьем было не то, что тот или иной Император предпринял по идеальным соображениям поход или создан огромные привилегии вновь приобретенной окраине, а то, что этот поход или эти льготы совершенно не вызывались интересами национальной политики, не возмещались сколько-нибудь значительными реальными выгодами для русского государства. Вследствие этого они и были ошибками, за которые потом приходилось, а отчасти и до сих пор приходится платиться. Разумная национальная политика допускает вполне возможность известных, даже весьма значительных, уступок, но при непременном условии, чтобы уступки эти вознаграждались еще более значительными или, по меньшей мере, реальными равнозначительными приобретениями. Этого у нас, к сожалению, не понимали, что и было главным источником всех наших ошибок и неудач. Итак, вторая основная особенность сознательной внешней политики нашей состоит в том, что политика эта должна носить одновременно характер национальный и племенной, русский и славянский, причем обе эти струи должны находиться в теснейшей между собою связи, выражающейся в твердом сознании, что вторая (славянская) вытекает из первой (русской) и вызывается не только чисто идейными соображениями, но и верно понимаемыми практическими национальными потребностями как русского, так и прочих славянских народов.
Разумная активность и гармоническое слияние национального и племенного направления -- вот те две главные особенности, коими определяется правильный курс нашей внешней политики. Нет сомнения, на этом пути придется преодолеть много препятствий и сделать немало усилий и жертв, но они с избытком окупятся достигнутыми результатами. Малодушный отказ от борьбы за величие России не только был бы недостоин славного прошлого русского народа, но нисколько не обезличил бы его спокойствие и безопасности. К России вполне подходят в данном случае меткие слова, которые сказал Рузвельт относительно Соединенных Штатов: "Нам не приходится спрашивать себя, будем ли мы играть крупную роль в мире или нет. Эта роль нам предоставлена судьбою, течением событий. Нам нужно играть эту роль. Мы можем только решать, будем ли играть ее хорошо или плохо". Но кто же из верных родине сыновей Святой Руси пожелает, чтобы данная ей судьбою великая доля была загублена или хотя бы только омрачена по их вине? Нет, лучше повторим, с мыслью о России, гордую мольбу великого русского поэта: "Alme sol, possis nihil urbe Roma visere maius" -- и бодро, без тени малодушия, двинемся вперед по нашей многотрудной, но завидной и славной стезе: per aspera ad astra.