Еще раньше высшие представители духовенства успели оказать серьезные услуги некоторым князьям, в особенности московским. Пользуясь огромным авторитетом и влиянием, митрополит всея Руси мог содействовать усилению авторитета того князя, в резиденции которого он проживал. Так как кафедра митрополита находилась сначала в Киеве, то все прочие княжения оказались в церковном подчинении Киеву. Политические невыгоды такой зависимости хорошо сознавались, а потому более сильные князья стремились ослабить эту зависимость, присваивая себе право избирать кандидатов на епископские кафедры; некоторые из них старались даже обособить свои княжения в отдельные митрополии с непосредственным подчинением их константинопольскому патриарху. Таковы две первые неудавшиеся попытки: Андрея Боголюбского, задумавшего т. Владимир "обновите митропольею, да будетъ градъ сей великое княженiе и глава всемъ" (ПСРЛ. СПб., 1862. Т. IX. С. 222), и галицкого князя Даниила. Когда после татарских опустошений митрополит вынужден был покинуть Киев, между князьями возникла сильная борьба из-за местожительства митрополита. Сначала она возгорелась между тверскими и московскими князьями, а затем с особенным упорством продолжалась между Москвою и Литвою - и на этот раз окончилась разделением митрополии. Борьба эта сама по себе указывает, какое значение придавали митрополиту как политической, силе враждующие за преобладание князья. Достаточно привести один пример в подтверждение того, как спешили воспользоваться выгодами своего положения более счастливые из соперников.
Тверской князь Михаил Ярославич, успев заручиться симпатиями митр. Максима, первый показал, как можно использовать достигнутую удачу: впервые он, подражая титулу митрополита, стал величать себя великим князем всея Руси. Нельзя думать, чтобы этой прибавкой намечалась широкая политическая программа объединения Руси; но весьма вероятно, что имелось в виду предуказать место для будущих митрополитов, так как самое естественное местопребывание для митрополита веся Руси было при дворе вел. князя всея Руси. Что на это направлены были помыслы тверского князя, указывает его попытка иметь на митрополии собственного кандидата, в лице игумена Геронтия. Счастливый соперник Твери, Иван Калита, привлекший на свою сторону митрополита Петра, систематически подражает политике своего врага: и он принимает титул великого князя всея Руси и так же выставляет собственного кандидата в митрополиты; по его настоянию, надо думать, митрополит Петр "воименовалъ на митрополiю" какого-то архимандрита Феодора, конечно, сторонника Москвы. Услуги, оказанные Москве митрополитами Петром и особенно Алексеем, были столь очевидны и общеизвестны, что это успели оценить и враждующие с Москвой князья: "инымъ же княземъ многимъ немного сладостно бъ, еже градъ Москва митрополита имяше въ себе живуща" (ПСРЛ. СПб., 1885. Т. Х. С. 195).
Указанные события и течения, содействуя усилению Москвы и возвышению власти московского князя, не создали, однако, твердой опоры для пропаганды мирских политических идеалов. Обстоятельства круто изменились в благоприятную сторону со времени Флорентийской унии и завоевания Константинополя турками. После бегства митрополита Исидора из Москвы там стали говорить, что цареградская церковь поколебалась, от православия отступила, что царь и патриарх иномудрствуют, приближаются к латынам. А когда до Москвы дошла весть о завоевании Византии турками, то этот удар православию объяснили тем, что "царствующiй прежде благочестiемъ великiй градъ Констянтинополь ради латиньскыя прелести погибе, и отъ благочесия истребися, и доныне погаными туркы одержимъ бысть", а на святом месте, в соборной апостольской церкви (св. Софии), воцарились "мерзость и запустение".
Одновременно на Руси церковь была сохранена безнаветной и безмятежной благодаря заботам вел. кн. Василия Васильевича, который прослыл "благочестiя ревнителемъ, мудрымъ изыскателемъ святыхъ правилъ богоуставнаго закона св. апостолъ", и в титуле его появились соответственные предикаты: благоверный, благочестивый, христолюбивый, в благочестии цветущий вел. князь и вел. государь. Некоторые из представителей духовенства называли вел. князя "великим государем земским", "царем русским" или "истинныя веры православiя боговенчаннымъ царемъ всея Руси". Так начала создаваться почва для новой политической догмы, что вел. князь московский и всея Руси должен занять во вселенной положение византийского императора. Сильную опору эти притязания получили со времени женитьбы Ивана III на "царевне царегородской" Зое (Софии) Палеолог в 1472 г. Прибытие ее в Москву не только содействовало быстрым переменам в придворном ритуале, но даже подало повод европейской дипломатии поднять вопрос о правах московского великого князя на константинопольское наследие.
Но на первых порах столь пышная роль представителя власти в Москве совершенно не гармонировала с данническими отношениями к татарскому хану. Потому-то представители духовенства (епископ ростовский Вассиан), всемерно побуждая Ивана III возможно скорее свергнуть татарское иго, называли его "во благочестiи всея вселенныя въ конци воздаявшимъ", "наипаче же во царехъ пресветлейшимъ преславнымъ государемъ". Когда же позорное иго было свергнуто и миновало всеобщее опасение о кончине мира с истечением седьмого тысячелетия, впервые в новой пасхалии 1492 г. митр. Зосима назвал Ивана Васильевича "государемъ и самодержцемъ всея Руси, новымъ царемъ Констянтиномъ новому граду Констянтину - Москве". Новая политическая теория о русском царстве, заступившем место Византийской империи, окончательно формулирована в посланиях старца Филофея. Он пропагандировал мысль, что престол вселенской и апостольской церкви имеет теперь представительницей церковь Успения пресв. Богородицы в богоспасаемом граде Москве, просиявшую вместо римской и константинопольской, "иже едина во вселенной паче солнца светится", так как церкви старого Рима пали "невереем аполлинарiевы ереси"; церкви же второго Рима (Константинополя) "агаряне внуцы секирами и оскордами разсекоша двери" за то, что греки "предаша православную греческую веру въ латынство". Соответственно этому и московский государь явился "браздодержателемъ св. божiихъ престолъ" вселенской церкви, единственным во всей поднебесной царем христиан, во едино царство которого по пророческим книгам сошлись все пришедшие в конец царства, и что "два Рима падоша, а третiй стоить, а четвертому не быть". Так Москва прослыла третьим Римом, а титулы царя и самодержца прочно усвояются московскими государями.
Никто не отрицает, что титул "самодержец" заимствован у византийских императоров, представляя собою дословный перевод с греческого - autocrator. Но почему-то некоторые историки не допускают мысли, что идея самодержавной власти заимствована из того же источника. Если политические легенды, придуманные московскими публицистами в подтверждение этого позаимствования (сказания о князех владимирских, о мономаховых регалиях, о белом клобуке и т.п.), почему-то считаются недостаточно убедительными, то едва ли можно возражать против прямых указаний похвального слова Михаилу кн. черниговскому, составленного Филологом черноризцем, позаимствованных и степенною книгой, где о Мономахе сказано, что он удостоился получить царские регалии "не отъ человекъ, но по божiимъ судьбамъ неизреченнымъ, претворяще и преводяще славу греческаго царства на российскаго царя". Такова была точка зрения и официальных сфер. Этим еще не решается вопрос о том, как понимался в Москве византийский самодержавный идеал, в какой мере это понимание соответствовало действительности, и что из него проникло в московскую политическую практику. Разрешать этот вопрос отрицательно на основании сравнения некоторых сторон византийского и московского политического быта, обнаруживших те или иные несходства, было бы неправильно, так как полного тождества, по различию условий быта, невозможно и предполагать.
Что же такое самодержавная власть по понятиям московских официозных и правительственных сфер? Уже давно указано (проф. В.О. Ключевским), что с понятием о самодержавии общество того времени прежде всего соединяло мысль о внешней независимости страны. Потому и назван самодержцем Иван III по свержении татарского ига; потому же назывались самодержцами и формально ограниченные государи - Шуйский и Михаил Федорович. Но значение этого термина этим не исчерпывалось. Вскоре он был применен и для характеристики власти государя в сфере внутренней политики.
Одновременно с тем, как создавалась новая догма о вселенском значении московского государя, вырабатывалась и новая политическая теория власти государя. Эта теория формулирована главным образом трудами Иосифа Волоцкого, но не в виде стройного политического учения, а. по частям, в пылу полемики по самым животрепещущим вопросам современности: о преследовании новгородских еретиков и о праве монастырей владеть недвижимыми имуществами. Добиваясь преследования и казни еретиков, Иосиф и теорию власти построил с этой точки зрения. Уже ранее затронутые в древнерусской письменности темы о божественном происхождении власти, о приравнении царской власти к божественной и о главной обязанности государей - заботиться об охране правоверия - вошли готовыми элементами в эту теорию. Иосиф учил, что московские государи поставляются от Бога самодержцами и государями всея Руси, что Бог избрал их на земле вместо себя и посадил на свой престол, даровал им милость и живот, вручив и меч вышней Божией десницы. Поэтому государи должны прежде всего спасать врученное им стадо от волков, погубляющих душу и тело, т.е. еретиков, и вообще не давать воли "злотворящим человеком". Не исполняющие своей главной обязанности государи становятся слугами сатаны и несут ответственность перед Богом в земной и будущей жизни, так как за грехи царя Бог казнит не только его самого, но и всю его землю. Ввиду того что царь только естеством подобен людям, "властда же сана яко Богъ", высота этой власти не имеет границ и объемлет все иные земные власти, не исключая и власти духовной. Поэтому в делах церковного управления высшая власть также принадлежит государю, ибо он "первый отмститель Христу на еретики". Бог передал ему все - "милость и судъ, и церковное, и монастырское, и всего православного христианства власть и попечеше". Отсюда получался и частный вывод, что "царскiй судъ святительскимъ судомъ не посужается ни отъ кого". С этой же точки зрения определялись и отношения московского государя к удельным князьям. Московский государь - это "всея руссия земли государемъ государь", а удельные князья обязаны оказывать богодарованному царю "должная покоренiя и послушашя" и "работать ему по всей воли его и повелъшю его, яко Господеви работающе, а не человекомъ".
Эта теория теократического абсолютизма была усвоена всеми многочисленными последователями Иосифа Волоцкого и получила официальный характер, так как неоднократно повторялась высшими представителями духовной власти, которые вербовались почти исключительно из среды иосифлянского духовенства. Она была целиком воспринята и Иваном Грозным. Преимущественно в полемике с Курбским он повторил все основные положения теории, сделав из нее и некоторые своеобразные выводы. Так, из положения о богоустановленности власти Грозный вывел заключение, что противящийся власти противится Богу, а потому именуется отступником и разделяет его судьбу. В какой мере он усвоил главную обязанность государя по охране правоверия, видно из следующих его слов: "тщуся со усердiемъ люди на истину и на светъ наставити, да познають Бога истиннаго и отъ Бога даннаго имъ государя". Врученный государям меч вышней божией десницы налагает на них серьезные обязанности по управлению страной: "царемъ подобаеть обозритсльнымъ быти, овогда кротчайшимъ, овогда же ярымъ; ко благимъ убо милость и кротость, къ злымъ же ярость и мучеже. Ащс сего не имея, несть царь". Эта тема о полномочиях государя в сфере внутреннего управления, наряду с династическими притязаниями, составляет самое больное место в полемике Грозного с Курбским, а потому и сосредоточивает на себе внимание государя.
Исходя из установленной догмы, что земля правится Божиим милосердием и своими государями, Грозный истолковал понятие самодержавия в смысле полноты единоличной власти государя, ее самостоятельности и независимости и в сфере внутреннего управления: "Россiйское самодержавство изначала сами владеютъ своими царствы, а не бояре и вельможи", и государь не может называться самодержцем, "аще не самъ строить". Это самодержавство сводилось у Грозного к праву государя "хотъше свое творити отъ Бога повиннымъ рабомъ", т.е. подданным, которые по божию повелению не должны отметаться своего работного ига и владычества своего государя. Исполнение хотений государя есть первая обязанность подданных и является признаком их "доброхотства"; наличностью же этого доброхотства определяются отношения государя к подданным: "доброхотныхъ своихъ жалуемъ великимъ всякимъ жалованьемъ, а иже обрящутся въ супротивныхъ, то по своей вине и казнь прiемлютъ". Государю принадлежит неограниченное право карать и миловать своих слуг, и в этом он не отдает отчета никому, кроме Бога. Эта мысль Грозного, еще отчетливее выражена в продиктованных им боярских ответах на подметные письма польского короля Сигизмунда-Августа: "нашихъ великихъ государей волное царское самодержство не какъ ваше убогое королевство: а нашимъ великимъ государемъ не указываетъ никто, а тебе твои Панове какъ хотятъ, такъ укажуть... а наши всъ государи самодержьцы, и нихто же имъ ни чемъ не можетъ указу учи нити, и волны добрыхъ жаловати, а лихихъ казнити" (Сб. РИО. СПб., 1892. Т. LXXI. С. 508 - 509).