Две борющиеся партии в корне разошлись не только по вопросу о политическом строе Московского царства, но еще и в вопросе насущной социальной важности: в вопросе о праве монастырей владеть недвижимыми имуществами Курбский и его сторонники всецело присоединились к мнению нестяжателей, хотя и по мотивам более эгоистичным, так как расширение монастырского землевладения оказалось в грозном противоречии с интересами служилого землевладения. Поэтому не менее резко и страстно напал Курбский на иосифлян за их землевладельческие стремления. По его утверждению, иосифляне "того ради люты и безчеловечны зело, и властей и именей желатели, иже не надеются за всъ прегрешенiя отвъта дати на судъ". Он ярко рисует иосифлянскую политику в делах об увеличении монастырских вотчин: "Лицемерные и любостяжательные иноки учатъ отцовъ и ужиковъ не радети о ближнихъ въ роде, но срветуютъ и глаголютъ - не давати именiя аще и убогимъ сродникомъ, а давай къ монастырю, и за то тебе умолять святые у Бога царствiе небесное". Такой политике Курбский противополагает картину грозной действительности: "и такъ земли хриспанскiя уже знищали, иже воинскiй чинъ каликъ хужши учинили". Выше было указано, что справедливость этих слов признало и московское правительство на соборе 1584 г.
С этой именно точки зрения ненормальных отношений по землевладению выступил критиком современных порядков и анонимный автор "Беседы Валаамских чудотворцев". По его мнению, все зло окружающей действительности проистекает от монастырского землевладения. Это есть "отъ беса противо новыя благодати новая ересь, что инокомъ волости со хрисланы владъти". В этом всецело автор винит царей. Раздавая волости инокам, цари оказывают им не милосердие, но душевредство и бесконечную погибель, ибо инокам не надлежит давать "княжее и болярское мiрское жалованье, аки воиномъ, волости со христiаны". Если цари это делают, то тем показывают, что не могут сами собой воздержати своего царства, тогда как должны сами управлять, отчего и пишутся самодержцами. И царям (современным московским) не следует писаться самодержцами, так как они правят царством с пособниками, а "не собою, ниже съ своими прiятели, съ князи и зъ боляры, но не съ погребенными владееть, съ мертвецы (т.е. иноками) беседуетъ таковой царь". По мнению автора, "лучше степень и жезлъ и царьскiй венецъ съ себя отдати и не имети царскаго имени на себе, и престола царства своего подъ собою, нежели иноковъ мiрскими суеты отвращати отъ душевнаго спасенiя". Обвиняя в этом царей, автор жалуется на их "простоту и небрежение", называет их "малосмысленными", "противными Христу". "Таковые цари простотою своею да судятся съ ними предъ небеснымъ царемъ за множество мiра и неразсудныя власти своея". Но как же исправить зло? Прежде всего, конечно, необходимо уничтожить новую ересь, т.е. отобрать у монастырей "волости со христiаны" (населенные имения); а затем царям надлежит совещаться не с иноками, а с князьями и боярами и с ними держать царство и разделять власть. Не замечая противоречия с разъясненным выше значением слова самодержец, автор объявляет указываемый им порядок божественным законом. К этой мысли он возвращается несколько раз: "Господь повелелъ царемъ царство держати и власть имети съ князи и съ боляры"; "таковыя власти (т.е. управление городами и волостями) даны мiра сего свыше отъ Бога царемъ и великимъ княземъ и мiрскимъ властелемъ". Но как должны править цари с князьями и боярами, на этом вопросе автор совсем не останавливается, раз мимоходом лишь заметив, что царям "достоитъ изъ мiру всякiе доходы своя съ пощадою сбирати и всякiя дела делати милосердно"; но сейчас же снова сбивается на излюбленную тему, что дела делати милосердно надлежит "съ своими князи и съ боляры и съ протчими мiряны, а не съ иноки". Автор, несомненно, кровный враг современного духовенства, а потому требует совершенного устранения его от управления государством: "святительскому, священническому и иноческому чину" заповедано ничем не владеть, "окромъ ихъ святительскихъ властей въ правду о законе и о благоверiи и о спасенiи Mipa".
С иными преобразовательными планами выступил другой неизвестный автор, по всем вероятиям новгородец по происхождению, приписавший свой проект к "Беседъ" под особым названием: "Ино сказанie тоежъ Беседы". Автор задается целью укрепить и привести в порядок Московское царство, объединить его "во благоденство", распространить "семо и овамо" и "задержать вся области" не только с помощью военной силы, но путем улучшения управления. Главнейшим средством для достижения этой цели автор считает "единомысленный вселенскiй советь", состоящий из представителей "ото всякихъ меръ всякихъ людей, отъ всехъ градовъ и отъ уездовъ". Царю рекомендуется держать при себе такой совет "погодно" и каждый день "смиренно распрашивать про всякое дело мiра". Наряду с таким вселенским советом рекомендуется сохранить при царе особый совет "изъ разумныхъ мужей, мудрыхъ и надежныхъ воеводъ", с которым царю не следует "разлучатися ни на единъ день". При таком устройстве "царю будеть ведомо про все всегда", и царь будет иметь возможность "скрепить отъ греха" своих властей и воевод. Если справедлива догадка, что эта приписка к "Беседе" возникла в 70-е годы XVI в., то нельзя не признать особого интереса за проектом автора, так как земские соборы в предположенной форме в XVI в. еще не были известны.
Но боярская дума, о которой, как необходимом элементе в составе государственного строя, говорят все оппозиционные писатели, начиная с Курбского, являлась исконным учреждением и не была упразднена с заведением новых порядков при московском дворе. Если о сохранении ее и поддержании ее значения заговорили оппоненты московского правительства, то отсюда лишь явствует, что они по собственной судьбе или судьбе отдельных лиц чувствовали непрочность участия в этом совете при усиливающейся власти московских государей. Но никто из этих оппонентов не только не додумался до каких-либо мер, помощью которых надлежало бы оградить право высших представителей служилого класса участвовать в государевом совете, и не определил, кто же из служилой среды должны быть членами такой избранной рады, но даже и не поставил о том вопроса. Наиболее, по-видимому, лично заинтересованный Курбский, хотя и упрекал Грозного за ненависть к вельможам и желание одному "веселитися на земле", но и он не только не пытался установить, кто же из шляхетских и благородных родов имеет право на участие в избранной раде, но даже указывал, что царь должен "искати полезнаго и добраго совета не только у советниковъ", но и у "всенародныхъ человекъ".
Светская оппозиция отнюдь не замыкалась в узкие рамки политической мысли и, наоборот, еще шире выступала в вопросах социальных. Не касаясь здесь уже отмеченного горячего спора о правах духовенства на землевладение, можно отметить и немало волновавшие вопросы об установлении более справедливой разверстки между различными общественными классами государственного тягла. Таков, например, проект анонимного автора о введении вместо сошного оклада измерения земли "поприщами". Но едва ли не чаще почвой для оппозиционных настроений являлись различные религиозные мудрствования. Вольнодумец Семен Башкин, уличаемый в ереси, объясняя евангельские учения, пришел к выводу о необходимости упразднить рабство. А другой "еретик", Феодосии Косой, под влиянием проникших к нам рационалистических религиозных течений, пришел даже к выводу, что "не требе быти начальству въ христiанствъ". Это был, вероятно, первый наш политический нигилист или анархист.
Отсюда видно, какие глубокие вопросы политического и общественного быта волновали московскую общественную среду XVI в. Если, однако, оппозиционные течения не нашли видимого практического выражения, то это надо объяснить не только тем, что политические и социальные оппоненты не сумели точно выразить своих пожеланий, не могли формулировать, как и чем оградить их притязания от погромов со стороны власти, а главным образом тем, что им пришлось столкнуться с другими общественными течениями, выражавшими интересы классов, оказавшихся более сильными экономически и политически. Духовенство, в частности монашество, успело отстоять свое право на владение селами и деревнями и на распоряжение народным трудом или, по выражению автора "Беседы", на питание христианскими слезами и кровью. Наряду с этим крупное княженецкое и боярское землевладение испытывало ряд тяжелых хозяйственных и политических потрясений и было в значительной мере подорвано в эпоху опричины. Но эта борьба между двумя сильнейшими правящими классами за преобладание не могла не затронуть интересов средних и низших слоев служилых людей.
Эта средняя и низшая служилая масса была совершенно чужда интересам привилегированных слоев титулованной знати и старого боярства и не могла сочувственно откликнуться на их стремления обеспечить за собой привилегированное положение. Эту массу влекли серьезные заботы о своем собственном, далеко не обеспеченном, существовании. А поместная система толкала их сильнее в сторону искательства государевых милостей и жалованья. Улучшить свое трудное положение городового поместного дворянина возможно было чаще всего при посредстве таких милостей. Подобные условия и подготовили почву для возникновения миросозерцания Васютки Грязнова и подобных ему мелких слуг, которые, воспользовавшись государевыми милостями, энергично пропагандировали, что "государь, аки Богъ, и малаго великимъ чинить". Эта простая политическая доктрина, гораздо более близкая к теории теократического абсолютизма, чем к учению, не вполне ясно формулированному, об аристократической монархии Курбского, нашла, по-видимому, широкое распространение среди менее культурных и малообеспеченных слоев служилого люда. На это, между прочим, намекают и воспоминания дьяка Ивана Тимофеева, который в эпоху смуты записал, что в прежние времена подданные были безответны пред своими владыками, повиновались им с подобающим почтением, "честь страха ради творяще вмале яко не равну съ Богомъ". Выразителем этих политических и общественных мировоззрений является весьма характерный публицистический труд, известный то под именем "челобитной" или "эпистолии" Ивашка или Иванца Пересветова, то под именем "сказанiя Ивана Пересветова о царъ Турскомъ Магметъ и о Петре волосскомъ воеводе", сохранившийся в разных переработках в многочисленных списках. Автор (скорее авторы) - защитник интересов средних и низших служилых классов и горячий противник родовитого вельможества. В противоположность Курбскому и автору "Беседы", поступивший на службу к московскому государю выходец Иванец Пересветов без колебаний утверждает, что царь должен быть "грозенъ и самоуправливъ и мудръ безъ воспрашиванья". "Какъ конь подъ царемъ - безъ узды, такъ царство безъ грозы". "Хотя мало царь оплошится и окротееть, ино царство его оскудеетъ". Такими и подобными народными афоризмами автор защищает и доказывает необходимость неограниченной власти государя. От лица волосского воеводы Петра он критикует современные московские порядки. Великое и сильное и славное царство московское, говорит Петр воевода, если бы в том царстве была правда, "а правды несть". В чем же корень зла? Главная причина в той политической и общественной роли, какую захватили вельможи. "Вельможи русскаго царства сами богатеютъ, имъше емлютъ, царство государя оскужають, и темъ они слуги ему называются, что цветно и конно и людно выезжаютъ на службу его, а крепко за веру христианскую не стоятъ и люто противъ недруга смертною игрою не играютъ". Петр воевода того не похваливает, что (вельможи) крест целуют, а изменяют. Не хвалит и того, что (царь) "особною войною на царство свое попущаеть, даетъ городы и волости держати вельможамъ, и вельможи отъ крови и, отъ слезъ рода христiанскаго богатеютъ нечистымъ собранiемъ. Пошлють где сбирати царьскiе казны, ино царю, где взяти въ казну царьскую 100 рублевъ, и они на царя возмутъ 10 рублевъ, а на себя 100 рублевъ". А вельможи друг о друге печалуются царю о кормлениях и о городах и о наместничестве, "яко гладные псы хистяся на слезы и на кровь христiанскую". Демократизм автора, однако, далеко не объективный и не беспристрастный. Его больше всего интересует обеспеченное материальное положение воина, и государь должен создать такое положение: "такому сильному государю годится со всего государства своего доходы въ казну себе имати и изъ казны своей воиномъ сердце веселити; ино казнь его конца не будеть, и царство его не оскудеетъ". Ясно, что веселить сердца воинов, значит им "жалованья государева своего изъ казны прибавливати", быти до них щедру и милостиву: "щедрая рука николи не оскудеваетъ и славу царю собираеть; что царю щедрость къ воиномъ, то ему и мудрость". Между прочим особенно выхваляет Петр воевода такую меру яко бы турского султана Магмета: "неверный царь добръ угодно учинилъ, великую мудрость и правду во царство свое ввелъ, по всему царству своему разослалъ верныя своя слуги, пооброчивши ихъ изъ казны своимъ жалованьемъ, чемь имъ мочи прожить зъ году на годъ" и т.п.
Тяжелые социальные невзгоды и политические неудачи, постигшие Московскую Русь в течение первых трех десятилетий второй половины XVI в., ставили правительству ряд неотложных задач к упорядочению внутреннего быта. В последние несчастные годы царствования Грозного и во время краткого царствования царя Федора правительство выступило с рядом весьма важных мер к урегулированию вопиющих общественных неурядиц. Таковы соборные постановления 1580 и 1584 гг., направленные к отмене церковных и монастырских привилегий, ряд частных указов, регламентирующих порядок отбывания тягла, наконец, известные указы 1597 г. о кабальном холопстве и о беглых крестьянах. Вышло ли бы и каким образом из всех этих серьезных затруднений исконное московское правительство династии Рюриковичей - угадать невозможно. Серьезность положения усугубилась вследствие пресечения этой династии. Распад общественных связей, резко проявившаяся борьба общественных классов при новом правительстве пошли гораздо более быстрым ходом. Такое новшество, как избрание нового государя на престол Московского царства, замена искони прирожденного государя выборным, должно было произвести в умах современников немалое смущение.
По-видимому, этим обстоятельством намерены были воспользоваться бояре, терроризованные эпохой опричины Грозного, для предотвращения на будущее время подобных разгромов сверху. Сохранилось историческое предание, сообщенное В.Н. Татищевым, что при избрании Бориса Годунова "боляре хотели, чтобъ онъ государству по предписанной грамоте кресть целовалъ, чего онъ учинить и явно отказать не хотелъ, надеясь, что простой народъ выбрать его безъ договора бояръ принудить". При содействии патриарха и духовенства выборы состоялись без всяких ограничений. Но в трудное и тяжелое время общественной розни, еще более обостренной посетившими страну неурожайными годами, Годунову не удалось создать твердого правительства. А при таких условиях бороться с надвигающейся смутой оказалось невозможным. Появившаяся фигура Самозванца сулила всем недовольным быстрый выход к страстно желаемому лучшему будущему. В решительный момент войско, во главе которого стояли видные бояре, изменило сыну Годунова, и бояре именем всего войска Самозванцу "добровольно, яко властному дедичному господарю, челомъ ударили, послушенство отдали и крестъ целовали, просячи, чтобъ на венчанье господарскимъ венцомъ до Москвы поспешился". Как прирожденный государь, Самозванец венчался без ограничений. Но бояре же и погубили его. Во главе заговора стоял кн. В.И. Шуйский. Сговариваясь извести Димитрия, бояре условились между собой: "Розстригу того беззаконнаго убити, а по немъ на царство изъ нихъ кому царемъ быти, и никому за прежнiе досады не мстити, но общимъ советомъ россiйское царство управляти". Выкрикнутый небольшой группой бояр и приверженцев и прозванный за то "самоизбранным", Шуйский поспешил венчанием упрочить свое положение. По словам современника, "скоропомазанием" Шуйского "всъ людiе о немъ предкнушася". Еще большее впечатление произвело то, что произошло в соборной церкви: избранный царь "нача говорити, чего искони въкъ въ Московскомъ государстве не повелось, что целую де всей земле крестъ на томъ, что мне ни надъ кемъ ничего не сделати безъ собору никакого дурна" (др. ред.: "безъ общаго совета ни надъ кемъ ничего творити не хощу") (ПСРЛ. Т. XIV. С. 69). В окружной грамоте принятые на себя Шуйским обязательства формулированы определеннее: "мнъ великому государю всякаго человъка, не осудя истиннымъ судомъ съ бояры своими, смерти не предати, и вотчинъ и дворовъ и животовъ у братьи ихъ и у женъ и у детей не отымати, будеть которые съ ними въ мысли не были; также у гостей и у торговыхъ и у черныхъ людей, хотя которой по суду и по сыску дойдет и до смертныя вины, и после ихъ у женъ и у детей дворовъ и лавокъ и животовъ не отымати, будеть они съ ними въ той вине невинны; да и доводовъ ложныхъ не слушати, а сыскивати всякими сыски... чтобы въ томъ православное христiанство безъ вины не гибли; а кто какого лжеть и сыскавъ того казнити, смотря по винъ его: что было возвелъ неподълно, тъмъ самъ и осудится" (ААЭ. СПб., 1836. Т.П. N44. С. 102; СГГД. М., 1819. Ч. П. N 141; РИБ. Т. XIII. С. 72). Это был бесспорно первый опыт ограничения власти московского государя, ибо его хотениям положен был урок, скрепленный крестным целованием. Но по содержанию своему эти ограничительные пункты представляются крайне бедными, так как сводились только к трем ограничениям: 1) никого нельзя было предавать казни иначе, как по судебному приговору царя с боярами; 2) у невиновных родственников нельзя было конфисковать имений и 3) не полагаться на доносы и проверять их сыском. Несомненно, здесь отразилось самое главное стремление боярства оградить себя от таких произвольных преследований заподозренных лиц, какие испытало на себе боярство в царствование Грозного и при Годунове. Но в той же окружной грамоте Шуйский указал и на свое родословие от римского кесаря Августа, так как по происхождению был Рюрикович и принадлежал даже к старшей линии по сравнению с московскими князьями.
Положение правительства Шуйского оказалось еще более критическим. Поколебленный политический уклад представлялся современникам то с одной, то с другой его стороны; одни находили, что царь Шуйский вскоре по воцарении своем, "не помня своего обещашя, начать мстить людемъ, которые ему грубиша, бояръ и думныхъ дьяковъ розосла по городомъ по службамъ, а у иныхъ у многихъ поместья и вотчины поотнимаша"; другие же утверждали, что бояре тогда имели больше власти, нежели сам царь. Нельзя не отметить и из указной практики случая отмены боярскою думою царского указа о добровольном холопстве в подтверждение олигархических настроений нового правительства. Политические условия особенно осложнились с появлением второго Самозванца, так наз. Тушинского вора, и открытием военных действий со стороны Польши и Швеции. В пределах Московского государства оказалось одновременно несколько враждующих правительств, и каждый недовольный своим положением мог искать счастья и милостей во враждебном стане. Особенно часты были переезды из Москвы в Тушино и обратно: такие переездчики получили даже характерное прозвание "перелетов". Одновременно с этим разгоралась и социальная смута со всеми ужасами ничем не сдерживаемой междоусобной борьбы. Из среды казацких отрядов шли открытые призывы ("воровские листы") к крестьянам и холопам, подбивающие их "на убиение и грабеж", с приглашением "побивати своихъ бояръ и жены ихъ, и вотчины и поместья имъ сулятъ".