В ином несколько свете рисуют значение ближней или тайной думы современники XVII в., как иностранцы (Маржерет, Мейерберг, Рейтенфельс), так и Котошихин. Последний указывает: "А какъ царю лучится о чемъ, мыслитi тайно, i въ той думе бывають тъ бояре и околничие, ближние, которые пожалованы изъ спалниковъ, или которымъ приказано бываетъ приходитi; а иные бояре, и околничiе, и думные людi, въ тое полату, въ думу, и ни для какихъ нибудi делъ не ходятъ, развес царь укажетъ" (II, 5). При увеличившемся числе думных людей в XVII в. такие интимные совещания сделались, естественно, более частыми, а такая тайная дума не могла не подрывать значения боярской думы, хотя все официальные памятники говорят только о последней и совершенно не знают тайной думы. Дипломатические документы упоминают, правда, и в XVI в. о ближней думе, но лишь по интимным делам и для большей внушительности иностранных представителей (ср.: Савва В.И. О посольском приказе в XVI в. С. 213 - 215).
Какая же роль выпала на долю боярской думы в Москве? В исторической литературе на этот вопрос даны весьма различные ответы. Все исследователи, кроме проф. В.И. Сергеевича, признают боярскую (царскую) думу постоянным учреждением, хотя и приписывают ей разное значение: одни (К.А. Неволин, Н.П. Загоскин) - только совещательное и подчиненное, другие (В.О. Ключевский, М.Ф. Владимирский-Буданов) - гораздо более высокое и важное, равное по силе с авторитетом государевой власти.
Проф. В.И. Сергеевич свое совершенно особняком стоящее мнение основывает на общей посылке, что "мысль о постоянном учреждении с определенным составом и компетенцией совершенно чужда московскому времени"; что московские государи "не чувствовали ни малейшей потребности" в постоянном совете. А потому памятники говорят о "сиденьи с боярами", "о боярских приговорах", т.е. о советниках, и не знают "государевой или боярской думы, как учреждения в виде постоянного совета". Но указание на отсутствие официального названия для учреждения прежде всего неточно. Хотя официальные памятники говорят обыкновенно о думе описательно, но им известны термины - "царский синклит" (соборные приговоры 1580 и 1584 гг. // СГГД. М., 1813. Ч. I. N 200, 202) и "царского величества дума" (в грамоте 1614 г. "отъ бояръ и отъ окольничихъ и ото всее царскаго величества думы братьи нашей... панамъ радъ" // СГГД. Ч. III. N24), "ближняя государская дума" (Сб. РИО. Т. LIX. С. 468 - 469). Официозные и частные памятники обозначают думу "сигклитом", "синклитией", "сенатом", "царским советом", "радой", "господой" (РИБ. СПб., 1891. Т. XIII. С. 178, 296; Сб. РИО. СПб., 1882. Т. XXXV. С. 554 и ел.). Флетчер называет заседание "лордов совета" или думных бояр термином "boarstwa dumna", т.е., по-видимому, боярской думой. Но дело, конечно, не в названии. Что же касается определенности состава и компетенции, то эта мерка, пожалуй, окажется неприложимой и к целому ряду современных административных органов после конституционного периода. В Москве порядки могли оказаться еще менее определенными. Нельзя же на этом основании отрицать наличность учреждений при московских царях. И их не отрицает проф. В.И. Сергеевич; он только не признает думу за учреждение.
Что же говорят о думе с боярами памятники? Такие указания весьма многочисленны и чрезвычайно важны для характеристики той роли, какая выпала на долю думы. Вот несколько наиболее характерных примеров. В заголовке Судебника 1-го сказано, что "уложилъ князь вел. съ детми своими и съ бояры о суде" и пр. То же сказано и в заголовке Судебника 2-го: "Царь и вел. князь Иванъ Васильевичь веса Русiи съ своею братiею изъ бояры сесь Судебникъ уложилъ". В нем указан и дальнейший путь дополнений, которые должны происходить "съ государева докладу и со всехъ бояръ приговору". Образованной для составления Уложения комиссии в числе важнейших источников названы указы прежних государей и " боярскiе приговоры на всякiя государственныя и земскiя дела". Точно так же и в 1681 г. царь Федор указал: "въ приказехъ выписать изъ вершеныхъ делъ... которые дела въ приказехъ по указу отца его и по его государеву указу вершены, по ихъ государскимъ указамъ и боярскимъ приговорамъ сверхъ Уложенiя 157 году и новыхъ статей и учинены ихъ государскiе указы и боярскiе приговоры вновь" (ПСЗ. 320 N 900; ср. N 1513). Во всех указанных случаях бояре действуют совместно с государем, их приговор стоит рядом с государевым указом. Все эти факты и целый ряд других подобных давно известны и отмечены в литературе. Но им противополагают другие, свидетельствующие, что московские государи могли издавать и издали целый ряд указов без участия бояр, по собственному их усмотрению, и что боярские приговоры составлялись не иначе, как только по указам или приказам государей, когда это было благоугодно последним. К такому выводу пришел проф. В.И. Сергеевич из рассмотрения отношений между московскими государями и их советниками. Но едва ли этот вывод может иметь решающее значение. В пример единоличной формы указов проф. Сергеевич приводит жалованные льготные грамоты. Но в той же форме изданы и уставные грамоты, губные и земские. Между тем первые губные грамоты изданы, когда Грозному только что минуло 9 лет, т.е. боярским правительством. Земские грамоты, отменявшие наместнические кормления, изданы после того, как Грозный "бояромъ приказалъ о Казанскомъ деле промышляти да и о кормленiяхъ сидети". Современник даже упрекнул бояр за то, что они "начаша о кормленiяхъ сидети, а Казанское строение поотложиша" (ПСРЛ. СПб., 1904. Т. XIII. С. 523). Надо думать, что и во многих других случаях за голой формулой государева указа нередко скрывалось предварительное обсуждение и решение вопроса в думе. Но несомненно, что московские государи издавали указы и единолично; такие указы назывались позднее именными. Проф. Сергеевич отметил, в каких случаях по вопросам, по-видимому, совершенно однородным, государи то обращаются к содействию боярской думы, то решают дела единолично. Первое "бывало в тех случаях, когда дело отличалось большой сложностью и не могло быть разрешено немедленно"; наоборот, когда доклад был сравнительно прост, царь его разрешал сам, не обращаясь к боярам. И это мнение надо принять.
Но что же такое боярский приговор? Каково его значение? Памятники различают два вида боярских приговоров. В одном ряде случаев стоит официальное выражение: "государь указал и бояре приговорили"; в другом - "по государеву указу бояре приговорили". Первое выражение обыкновенно толкуется исследователями в смысле боярского приговора, состоявшегося в присутствии государя, второе обозначает боярский приговор, постановленный в отсутствие государя. По мнению проф. В.И. Сергеевича, боярский приговор в присутствии государя являлся только исполнением государева указа. "Царь, выслушав доклад и все необходимые справки для разъяснения дела, высказывает свою волю, как делу быть; если при докладе были бояре, они формулируют царскую волю, это и есть боярский приговор. Это и значит: царь указал, бояре приговорили". Почтенный исследователь приводит затем известную картину заседания думы из описания Котошихина: "А лучитца царю мысль свою о чемъ объявитi, и онъ имъ объявя, приказываетъ, чтобъ они, бояре и думные людi, помысля, къ тому делу дали способъ... и они мысль свою къ способу объявливають" (II, 5), и комментирует эти слова следующим образом: "Итак, царь высказывает "мысль", т.е. намерение свое, свою волю, а боярам приказывает приискать способ осуществить эту мысль; этим исполнением царской мысли и исчерпывается вся деятельность государевой думы, заседающей в присутствии царя". Едва ли этот комментарий вполне точно передает мысль наблюдательного современника. Скорее, надо понимать его слова в том смысле, что царь ставит вопрос, указывает, может быть, свое мнение, о его решении и предлагает высказаться боярам, которые и объявляют свои мысли "к способу" решения вопроса, т. е. подвергают вопрос обсуждению. Но если даже и принять предложенное толкование, то из него явствует, что приискание способов к осуществлению царской воли вовсе не является простой формулировкой этой воли. К тому же точная формулировка (письменная) царской мысли была выше средств думы, при которой не было никакой канцелярии, и происходила в приказах на основании кратких помет на докладах.
Для выяснения роли боярского совета в присутствии государя можно воспользоваться несколькими официальными записями о порядке обсуждения вопросов в думе. В параллель картине Котошихина любопытно отметить свидетельство царской грамоты 1673 г. о совместном заседании освященного собора и боярской думы по поводу грозящего нашествия турецкого султана. По вестям об этой опасности царь "советовал" с патриархом и архиереями и говорил с боярами, окольничими и думными людьми. "И святейшiй патрiapxъ и apxiерей, и бояре наши и околничiе и думные люди, помысля о томъ крепко и единодушно согласясь, намъ великому государю объявили, на какихъ мерахъ тому делу быть и какъ впредь отъ такого находящего непрiятеля осторожность имети и какими меры" (ПСЗ. N 547). Вопрос возбужден государем, но единодушное решение его предложено освященным собором и боярской думой. При Грозном в 1549 г. шли переговоры с литовскими послами о перемирьи. Возбужден был в думе вопрос, настаивать ли на включении в перемирные грамоты нового царского титула? Решено было настаивать. Но рядом предусматривался и такой исход, что послы "заупрямятся, не захотят писать". "И царь и вел. князь о томъ говорилъ много съ бояры, пригоже ли имя его не сполна писати. И бояре говорили, что для недруговъ пригоже и не сполна написати". Возникли прения. Бояре ссылались на то, что если "разорвать" перемирье, то против трех недругов "истомно стояти, и которые крови христiанскiе прольются за одно имя, а не за землю, ино отъ Бога о гресе сумнетелно". И приговорил государь со всеми бояры, что не сполна писать. Но как трудно было царю согласиться с таким исходом, видно из того, что и после этого решения, когда действительно послы заупрямились и отказались вписать новый титул, "бояре царю и вел. князю приговаривали и били челомъ, чтобъ писати по старине", без нового титула. И это повторилось два раза (Сб. РИО. СПб., 1887. Т. LIX. С. 291, 297, 300; ср.: ПДС. СПб., 1851. Т. I. С. 200). Из этих двух примеров, число которых можно значительно увеличить, наглядно видно, в какой мере справедливо мнение проф. Сергеевича, что "думные люди не решали государственных вопросов, а только отвечали на вопросы государей и исполняли их указы". Из последнего примера явствует, что между государем и его советниками могли возникнуть и разногласия, и боярам с трудом удалось убедить пылкого царя принять их совет. Возражения государям в думе возникали вовсе не редко. Такие "встречи" или "стречи" терпел и даже жаловал таких оппонентов Иван III и недолюбливал его сын Василий. Грозный свидетельствует, что возражения в думе его деду и отцу доходили до "поносныхъ и укорительныхъ словесъ". Проф. Сергеевич по поводу известия, что Иван III любил выслушивать возражения и даже жаловать тех, кто ему возражал, замечает: "об этом не пришлось бы говорить, если бы членам думы принадлежал решающий голос. В этом случае у них было бы право не только возражать, но и решать против воли царя". Но при таком положении дел в Москве образовалась бы не монархия, а аристократическая республика. Такой мысли в литературе никто не защищал, ни даже проф. В.О. Ключевский, вопреки утверждению проф. М.Ф. Владимирского-Буданова. И между таким воображаемым положением думы и тем, какое считает возможным уделить проф. Сергеевич боярским приговорам (простая формулировка воли царя), - целая бездна. Решение вопроса между этими двумя крайностями гораздо более соответствует исторической действительности.
Но боярская дума могла иметь заседания и в отсутствие государя и постановлять приговоры. Памятники знают целый ряд таких случаев. Иногда государь прямо уполномачивал думу рассмотреть возбужденные вопросы и потом доложить себе. Так, в 1636 г. из Поместного приказа представлен был государю доклад о поместных и вотчинных "статьях", которым возбуждалось 15 законодательных вопросов. Государь указал: "техъ статей слушать бояромъ; а что о техъ статьяхъ бояре приговорять, и о томъ велелъ государь доложить себя государя". По 14 вопросам бояре постановили приговоры, и по каждому из этих приговоров "государь указал быть той статье так, как бояре приговорили". В указной книге Приказа помечено: "а что о которой статье государевъ указъ и боярской приговоръ, и то писано по статьямъ". Но один вопрос бояре отказались решить и приговорили "о той статье доложить государя, какъ о той статьъ государь укажеть; а имъ бояромъ о томъ приговаривать не можно, потому что за ними за самими такiе вотчины" (Хрест. Вып. 3. С. 229 - 236). Котошихин сообщает, что как изготовят грамоты в окрестные государства, "и техъ грамоть слушають напередъ бояре, и потом они жъ, бояре, слушають вдругорядъ съ царемъ вместе; такъ же и иные дела, написавъ взнесутъ слушать всемъ же бояромъ; и слушавъ, бояре учнуть слушать въ-другорядъ съ царемъ же" (II, 5). Отсюда как бы следует, что приговор думы в отсутствие государя вновь пересматривается думою вместе с государем. Надо думать, что не было одного установленного порядка, так как из приведенного случая явствует, что приговоры думы рассматривал и одобрял государь единолично. Но еще любопытнее те случаи, когда приговоры думы в отсутствие государя составлялись не по его уполномочию и записывались в указные книги приказов без представления их на одобрение государя. Целый ряд таких случаев от конца XVI и первой половины XVII в. записан в уставной книге Разбойного приказа. Например: "А при государь царь и вел. князъ Федоръ Ивановичъ веса Русiи данъ въ Розбойной Приказъ боярской приговоръ"; или: "И 133 году февр. въ 17 день бояринъ кн. Дмитрей Михайловичь Пожарской, да дьякъ Семенъ Головинъ, о той статье въ Верху у Благовещенья докладывалъ бояръ и бояре приговорили" (Хрест. Вып. 3. С. 50, 52, 55, 59, 67). И такая практика наблюдается не только по вопросам уголовного законодательства, но и по другим. Было бы, однако, неправильно заключать из этого, что боярская дума могла действовать совершенно обособленно и независимо от государя. Бояре, конечно, составляли свои приговоры в уверенности, что не разойдутся в мнениях с государем, как и государи давали свои единоличные указы в твердом убеждении, что могут в этих случаях без ущерба для дела разрешить вопросы самостоятельно, не прибегая к содействию боярской думы. Но могло быть и так, что бояре сообщали о своих приговорах и получали словесные одобрения, но только эти одобрения не отмечены в приказной записи, как не попадали нередко в эти записи и указания на участие боярского совета в государевых указах.
Но наиболее обычным был порядок совместной деятельности государя и боярской думы, который и формулирован в Судебнике 2-м (ст. 98): все новые дела, не предусмотренные Судебником, должны были решаться "съ государева докладу и со всехъ бояръ приговору". Это правило установлено для приказных судей и возлагало на них обязанность по всем новым делам представлять доклады государю и боярской думе. То же самое правило, лишь в иной формулировке, повторено и в Уложении. Там сказано: "А спорныя дела, которыхъ въ приказехъ зачемъ вершити будетъ не мощно, взносити изъ приказовъ въ докладе къ государю царю и вел. князю Алексею Михайловичу всея Русiи и къ его государевымъ бояромъ и окольничимъ и думнымъ людемъ. А бояромъ и окольничимъ и думнымъ людемъ сидети въ палате и по государеву указу государевы всякiе дела делати всемъ вместе" (X, 2). Судебник, конечно, не вновь установил порядок совместных совещаний государя с думными людьми; он только формулировал текущую практику, которую санкционировало и Уложение. Эти ясные, казалось бы, указания источников вызвали, однако, в литературе попытку совершенно иного их истолкования.
Проф. В.И. Сергеевич так комментирует указанное правило Судебника: "Избранная рада (о которой писал Курбский) не ограничилась одной практикой, ей удалось оформить свои притязания и провести в Судебник ограничения царской власти... Для пополнения Судебника новыми законодательными определениями требуется приговор "всех бояр". Это несомненное ограничение царской власти и новость: царь только председатель боярской коллегии и без ее согласия не может издавать новых законов. Жалобы Грозного были совершенно основательны". Правило же Уложения проф. Сергеевич относит не к боярской думе, а к особому учреждению, боярской коллегии. По-видимому, новая догадка об ограничении царской власти построена всецело на выражении: "и со всех бояр приговору", так как во всем остальном формула Судебника вполне соответствует, казалось бы, обычному выражению: "государь указал и бояре приговорили". Ограничение царской власти, бесспорно, крупный исторический факт, который должен быть подготовлен предшествующими историческими условиями. Но каковы же эти условия? Проф. Сергеевич не приводит никаких новых указаний и ограничивается лишь общеизвестными выдержками из переписки Курбского с Грозным в довольно обычном ее освещении. Немногие его замечания могут показаться и не вполне последовательными. Он говорит, что избранной раде удалось оформить свои притязания и провести в Судебник; но последний говорит о приговоре "всех" бояр, а не избранных, что, конечно, не одно и то же. Далее, по его мнению, "требование Судебника о приговоре "всех бояр" относится к будущему и, конечно, никогда не было приведено в исполнение; в настоящее же время царя ограничивал не совет всех бояр, а только некоторых". В другом же месте указано, что "после низвержения Сильвестра и Адашева о соблюдении 98 ст. Судебника, конечно, не могло быть и речи". Оказывается, что в эпоху их влияния эта статья могла и приводиться в исполнение, хотя они были заинтересованы в поддержании господства не всех бояр, а только избранных. Разрыв царя с избранной радой произошел вскоре после смерти царицы Анастасии, которая скончалась весной 1560 г. За целое десятилетие со времени издания Судебника проф. Сергеевич заметил один лишь случай применения ст. 98. Утверждая, что "государь может призвать и не призвать бояр в думу", он делает в примечании такую оговорку: "единственное отступление от высказанного в тексте положения можно наблюдать только в кратковременный период господства "избранной рады" Сильвестра и Адашева. Она имела целью сделать царя только председателем своего совета. И можно допустить, что иногда и достигала этого. В выражениях указа 1556 г. можно видеть пример осуществления желательного для избранной рады порядка: "Лета 7064 авг. 21 приговорилъ государь царь и великий князь Иванъ Васильевичь со всеми бояры". Эта форма совершенно соответствует порядку, установленному 98 ст. Суд. Ц." (С. 422 прим.). Значит ли это, что требование Судебника, противоречащее как интересам царя, так и избранной рады, было все же приведено в исполнение? По сохранившимся за пятидесятые годы XVI в. указам проф. М.Ф. Владимирский-Буданов подсчитал, что "в эпоху власти избранной рады закон об ограничении законодательной власти царя применен был лишь один раз; царь совещался с некоторыми боярами по собственному выбору два раза, а законодательствовал один без бояр шесть раз" (С. 171 прим.). К этому можно присоединить указание проф. Сергеевича, что самый Судебник издан только "съ бояры", а не со всеми боярами. Получается действительно странный результат: новый закон об ограничении царской власти остался всецело на бумаге - явление совсем непонятное при господстве и авторитете старины. Но еще более странно, что правило Судебника о совещании со всеми боярами практиковалось и до Судебника и после низвержения избранной рады. В упомянутых заседаниях боярской думы 1549 г., когда обсуждался вопрос о включении в перемирную грамоту с Литвой царского титула, "приговорилъ государь со всеми бояры, что не сполна писати". Еще раньше, в 1541 г., когда обсуждался в думе вопрос, оставаться ли государю в Москве ввиду грозящего нашествия крымского хана или нет, то после прений бояре "сошли все на одну речь" (ПСРЛ. Т. XIII. С. 435). Та же практика наблюдалась и после 1560 г. Проф. Сергеевич сам приводит один такой случай: "В 81 году окт. въ 9 день, по государеву цареву и великаго князя приказу, преосвященный Антоши митрополить и епископы и весь освященный соборъ, и бояре, князь И. 6. Мстиславской, и все бояре приговорили" (о княженецких вотчинах) (АИ. СПб., 1841. Т. I. N 154, XIX). А вот и еще ряд примеров: "Лета 7087 декабря въ 5 день государь царь и великiи князь Иванъ Васильевичь веса Русiй съ сыномъ своимъ съ царевичемъ со княземъ Иваномъ и со всеми и бояры приговорилъ, какъ ему, прося у Бога милости, итти на свое государево дело и на земское, на Немецкую и на Литовскую землю" (ДРВ. Т. XIV. С. 349). "Лета 7090 марта во 12 день государь царь и великiй князь Иванъ Васильевичь всея Русiи приговорилъ со всеми бояры" ("О ябедникахъ, крамольникахъ и составщикахъ" (Хрест. Вып. 3. С. 35). И при царе Федоре соблюдается тот же порядок: "Лета 7094 государь царь и великiй князь Федоръ Ивановичь приговорилъ со всеми бояры, какъ ему государю, на своего непослушника Свейскаго короля, наступивъ, своимъ и зсмскимъ деломъ промышляти" (ДРВ. М., 1790. Ч. XIV. С. 490). Известный февральский указ 1597 г. о кабальном холопстве царь "приговорилъ со всеми бояры", тогда как не менее известный ноябрьский указ того же года о беглых крестьянах начинается формулой - "царь указал и бояре приговорили". Небезынтересно заметить, что в частной переработке Судебника 1589 г. в заголовке отмечено, что царь "приговорил и уложил" его, между прочим, "и со всеми князми и бояры". Еще интереснее, что при учреждении опричины в 1565 г. царь Грозный "государьство свое Московское, воинство, и судъ и управу, и всякiе дела земскiе приказалъ ведати и делати бояромъ своимъ, которымъ велелъ быти въ земскихъ: кн. Ив. Дм. Бельскому, кн. Ив. вед. Мстиславскому и всемъ бояромъ" (ПСРЛ. Т. XIII. С. 395). Этот порядок удерживается в XVII в.: Уложение предписывает "бояромъ и окольничимъ и думнымъ людемъ... государевы всякiе дела делати всемъ вместе". Проф. Сергеевич относит, однако, два последних указания не к боярской думе, а к особой боярской коллегии.
Получается совершенно странный вывод: правило Судебника, почти совсем не применявшееся в эпоху господства избранной рады, соблюдалось до Судебника и после устранения избранной рады гораздо чаще и регулярнее. Отсюда явствует, что самое правило Судебника неправильно истолковано проф. В.И. Сергеевичем; иначе неизбежно надо прийти к заключению, что власть царя была еще более ограничена до Судебника, в эпоху опричины, и поздней при Федоре Ивановиче. Такого вывода, конечно, не примет и проф. Сергеевич. Что же означает формула Судебника - "съ государева докладу и со всехъ бояръ приговору"? Она означает то же самое, что и другая формула - "государь указал и бояре приговорили", т.е. совместное решение вопроса государем и всеми наличными членами боярской думы, и ничего более. Нередко встречающаяся отметка об участии в приговоре всех бояр указывает лишь на обычный состав заседаний боярской думы: в них принимали участие "все бояре", т.е. все наличные думные люди. Это наблюдение идет в совершенный разрез с выводом проф. Сергеевича, который утверждает, что московские государи "всегда имели под рукой массу советников, но совещались только с теми из них, с кем находили нужным".