Другой вывод проф. В.И. Сергеевича, "что дума не имеет никакой" своей "компетенции", надо признать совершенно верным, но только не потому, что дума единственно исполняет приказы государей и вне этой чисто исполнительной функции совершенно бездействует, а лишь в том смысле, что она ведает дела совместно с государем или рядом с ним и никакой своей самостоятельной или особой компетенцией не обладает. Отсутствие самостоятельной компетенции у думы стоит в связи с другой отрицательной чертой в ее организации, подмеченной проф. В.О. Ключевским, - в отсутствии ее ответственности перед государем (Боярская дума... С. 468).
Но нельзя не согласиться в известной мере и с указанием проф. Сергеевича на некоторую инертность в деятельности думы: она постоянно и много работает, но в этой повседневной работе не заметно собственного ее почина в возбуждении вопросов, подлежащих ее разработке. Сами бояре в 1608 г. прекрасно формулировали это свое свойство, отвечая гетману Рожинскому, что в Московском государстве бояре "во всяких делах без царского повеления и начинания ссылаться и делать не привыкли" (Соловьев С.М. История России... Т. VIII. 4-е изд. С. 185). Все вопросы возбуждались в думе исключительно двумя путями: 1) по почину царя и 2) приказными докладами. Указываемый еще в литературе третий путь возбуждения вопросов в думе - челобитьями частных лиц и групп населения - обычно сливался со вторым, так как челобитья, если не удовлетворялись непосредственно усмотрением государя, проходили предварительно стадию приказных справок и затем только поступали на обсуждение думы.
Почин самого государя являлся, конечно, самым естественным и обычным началом в деятельности его совета. Это "начинание" государя выражалось в приказе или повелении боярам "сидети" или "поговорить", "помыслить" о таком-то деле и объявить государю "способ к тому делу". Памятники сохранили множество указаний на подобные царские приказы думе. Например, Грозный в 1552 г., отъезжая в Троицкий монастырь, приказал боярам "без себя сидети" об устройстве Казанского царства и о кормлениях (ПСРЛ. Т. XIII. С. 523). В 1573 г., во время Ливонского похода, в Новгороде государь "велелъ боярамъ о свейскомъ деле поговорити, какъ съ свейскимъ королемъ впереди быти". И бояре кн. М.И. Воротынский с товарищи приговорили вступить в переговоры о перемирии (Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IX. Прим. 416). Вышеприведенное указание Котошихина, как царь объявляет боярам и думным людям свою мысль, вполне подтверждает эту практику. От царя Алексея сохранилось "писмо о какихъ делехъ говорить бояромъ". Из этого чернового наброска видно, как царь намечал не только вопросы, но и решения их, хотя лишь предварительные, предоставляя боярам и изменять эти решения. Например, по поводу незаконных действий астраханского воеводы царь записал: "за то довелася ему казнь смертная, а то самое лехкое, что отсечь рука и сослать въ Сибирь", но тут же заметил: "учинить ему казнь, какую приговорите по сему наказу" (ЗОРСА. 1861. Т.П. С. 733 - 735). Что в этих случаях роль думных людей не была только пассивной, чисто исполнительной, формулирующей лишь царскую волю, указано выше. Можно присоединить к приведенным там случаям еще один. В 1553 г. шли переговоры с Литвой о вечном мире или о перемирьи. На заседании думы дьяк Иван Михайлов (Висковатый) доложил, что прежде обычно о перемирьи начинали речь послы, а нынче заговорили об этом бояре. "И язъ, государь, чаю, что имъ хотети то слово и въ перемирные грамоты писати. Государь говорилъ со всеми бояры, пригоже ли то слово переставити?.. И бояре говорили, чтобы о томъ стояти крепко; а не мочно будетъ ихъ уговорити, ино писати, что о томъ говорили бояре". Но дьяк Иван Михайлов предложил другой исход: "такъ и есть, нынеча то почалось отъ бояръ, били челомъ государю бояре, и государь нашъ то перемирье зделалъ для бояръ своихъ прошенья, ино такъ и написати, какъ ся деяло" (Сб. РИО. Т. LIX. С. 404). Этот проект был принят, и принятое только что боярами решение было видоизменено по предложению посольского дьяка.
В повседневной практике вопросы, подлежащие решению думы, возбуждались докладами из приказов. Поводы к представлению таких докладов не были точно определены в московском праве. По Судебнику 2-му установлен обязательный доклад по делам новым, не предусмотренным в Судебнике (ст. 98). Выше высказано сомнение в точном выполнении этого правила, так как нельзя допустить, чтобы с изданием Судебника перестали применять в практике обычные нормы. Но с другой стороны, едва ли можно толковать это правило в том смысле, что доклады допускались только в случае недостатка указных норм. Из приказов представляли доклады нередко и в тех случаях, когда почему-либо "судьи" затруднялись или не решались самостоятельно постановить приговор. В Уложении правило о докладах формулировано в более общей форме: "А спорныя дела, которыхъ въ приказехъ за чемъ вершити будетъ не мощно, взносити изъ приказовъ въ докладъ къ государю царю и великому князю и къ его государевымъ бояромъ и окольничимъ и думнымъ людемъ" (X, 2). Почти теми же словами описывает порядок доклада и Котошихин: "будетъ которого дела вершитi имъ (приказным судьям) за чемъ не мочно, и то дело взнесутъ предъ царя и предъ бояръ, и что по тому делу будетъ царской указъ, и по тому такъ и бытi" (VII, 42). Решения государя и думы по таким приказным докладам и составляли текущее законодательство Московского государства, нашедшее свое выражение в дополнительных указах к Судебнику и в новоуказных статьях.
В этом всего отчетливее вскрывается та роль, какая выпала на долю боярской думы в качестве постоянного совета при государе по законодательным вопросам и в вопросах внешней политики. Поэтому можно говорить о думе, как об одном из элементов в составе государственной власти и именно элементе аристократическом. По мере того как подрывался аристократизм в составе думских советников, пропадало и политическое значение думы. Дума XVI в. гораздо авторитетнее думы XVII в., потому что первая много аристократичнее второй и гораздо тверже держится за старый уклад, за право совета, хотя и не умеет точно формулировать своих притязаний. Но как только формула была выработана и начала развиваться и крепнуть в сознании современников, то оказалось, что для проведения ее в жизнь не нашлось налицо достаточных социальных сил. Выше были отмечены главные причины, подорвавшие силы родословной знати к исходу XVI и в начале XVII в. Смута выдвинула значительно средние служилые и тяглые классы, и важная роль земских соборов отодвинула на второй план политический авторитет думы, которая держится гораздо больше старыми традициями, чем новыми живыми силами. Она становится все более только чиновной, бюрократической, и все менее аристократичной. Для думы XVI в. нельзя не признать весьма удачною характеристики ее политического положения, предложенной проф. В.О. Ключевским. Он находит, что разграничить власть государя и его боярского совета чрезвычайно трудно именно потому, что "государь и его совет не были двумя различными властями, а составляли одно властное верховное целое". Хотя государь "ежедневно делал много правительственных дел без участия боярского совета, как и боярский совет решал много дел без участия государя, но это вызывалось соображениями правительственного удобства, а не вопросом о политических правах и прерогативах, было простым разделением труда, а не разграничением власти" (Боярская дума... С. 468). Справедливо замечено, что "нельзя придумать никакой формы совместности, при которой не пришлось бы, в случае разногласия, кому-нибудь уступить". Но и в любой из современных писаных конституций с самым подробным разграничением прав отдельных элементов, образующих государственную власть, можно отметить целый ряд норм, не имеющих санкций и соблюдаемых только при данном соответствии социальных сил. Для думы XVII века гораздо больше подходит то, что говорит упомянутый автор в другом месте своего исследования. "В присутствии государя дума могла иметь только совещательное значение. Приговор, произнесенный боярами без государя, становился окончательным решением в силу постоянного на то полномочия, и тогда дума действовала как законодательная власть. Когда такие приговоры восходили на утверждение государя, то в этих случаях дума также получала совещательное значение. Но такие случаи являются исключительными, как отступление от нормального порядка" (Там же. С. 503). Следует лишь заметить, что право постановлять окончательные решения лишь по уполномочию низводило думу с места, ей ранее принадлежащего в составе законодательной власти, и единым источником последней становился тот, от кого дума получила свои полномочия, т.е. государь. Для преобразования такой думы в сенат Петру Великому оставалось сделать немногое.
В заключение необходимо остановиться на мнении проф. В.И. Сергеевича о "судной боярской коллегии". Отрицая думу как учреждение, В.И. Сергеевич полагает, что все историки, касавшиеся вопроса о думе, ошибочно отнесли к ней те места источников, которые характеризуют не думу, а отобранную из ее среды судную коллегию. Корни этого учреждения он видит в назначаемых каждый раз особо комиссиях из 2 - 3 лиц для разбора данного дела. Первый же опыт превратить такие временные комиссии в постоянную коллегию был сделан Грозным при учреждении опричины. В начале декабря 1564 г. государь с семьей и со значительной свитой, захватив с собой всю казну, уехал из Москвы. А 3 января 1565 г. прислал из Александровской слободы на имя митрополита уведомление, что он намерен оставить государство вследствие измены бояр и приказных людей. Взволнованное население отправило к государю многочисленное посольство с челобитьем, чтобы он "государьства не отставлялъ и своими государьствы владелъ и правилъ, яко же годно ему", чтобы людей "на разхищенiе волкомъ не давалъ, наипаче же отъ рукъ силныхъ избавлялъ"; "а хто будетъ государьскiе лиходеи которые изменные дела делали, и въ техъ ведаетъ Богъ да онъ, государь, и въ животъ и въ казни его государьская воля". Государь челобитье принял под условием класть опалы и казнить непослушных изменников "и животы и статки имати", и сверх того "учинити ему на своемъ государьстве себе опришнину, дворъ ему себе и на весь свой обиходь учинити особной". В опричину были выделены значительные части территории Московского государства, в которых и были испомещены те 1000 голов князей, дворян и детей боярских дворовых и городовых, которые были отобраны в опричину. То, что не взято было в опричину, осталось в "земских", и об этом не выделенном в опричину состоялось следующее распоряжение государя: "Государьство же свое Московское, воинство и судъ и управу и всякiе дела земскiе, приказалъ ведати и делати бояромъ своимъ, которымъ велелъ быти въ земскихъ: кн. Ивану Дмитриевичю Белскому, кн. Ивану Федоровичю Мстиславскому и всемъ бояромъ; а конюшему и дворетцскому и казначеемъ и дьякомъ и всемъ приказнымъ людемъ велелъ быти по своимъ приказомъ и управу чинити по старине, а о болшихъ делехъ приходити къ бояромъ; а ратные каковы будутъ вести или земскiе великiе дела, и бояромъ о техъ делехъ приходити ко государю, и государь (приговоря) з бояры темъ деломъ управу велитъ чинити" (ПСРЛ. Т. XIII. С. 391 - 395). Этих бояр, которым велено быть в земских, проф. Сергеевич и считает судной боярской коллегией, действующей в качестве постоянного учреждения, самостоятельно, в пределах предоставленной ей компетенции. Хотя он и думает, что эта коллегия имела определенный состав, к сожалению, нам неизвестный, и свою определенную компетенцию ("ей предоставлено было ведать все внутреннее управление, военное и гражданское, и суд"), но на деле из этого вышло немногое: "высшее управление, как и следовало ожидать, осталось в руках самого царя". При существующем у царя недоверии к боярам им "трудно было действовать самостоятельно даже и в мелких вопросах текущего суда и управления. Можно думать, что любимой формой их деятельности были доклады государю". "Во всяком случае трудно думать, чтобы земским боярам предоставлена была компетенция, выходящая за пределы прямого применения царских указов" (С. 404 - 408). Но из летописной передачи не сохранившегося указа явствует, что текущее управление и суд остались "по старине" в руках приказных людей, а земским боярам поручены "большие дела", т.е. такие, которых в приказах "вершити было не мочно" по недостатку ли закона, по неуменью ли его понять и применить, или за разногласием судей. Здесь открывается уже знакомая сфера деятельности боярской думы. И состав земских бояр точно указан в летописном рассказе. Это не только князья Вольский и Мстиславский, но и "все бояре", за исключением взятых в опричину; все прочие и остались "в земских". Во всяком случае ни состав, ни компетенция земских бояр не представляются более определенными, чем состав и компетенция боярской думы. Земские бояре должны были приходить к государю о ратных вестях и о великих земских делах. Но что значили великие дела? Определение этого предоставлялось разумению самих земских бояр, как разумению приказных судей решение вопроса о том, какие дела надо отнести к большим. Весьма сомнительно, что в подлинном указе определение компетенции земских бояр дано в более точных выражениях, как думает В.И. Сергеевич. Летописец изложил дело, вероятно, терминами самого указа. "Определенная и собственная" компетенция боярской судной коллегии даже в изложении проф. Сергеевича свелась к "зависимой и несамостоятельной". Где же существенные отличия этой коллегии от думы государей по составу и компетенции? Их совсем нельзя указать. В довершение всего проф. Сергеевичу не удалось проследить существование предполагаемой новой боярской коллегии даже в течение 10 лет: по указанию его, она бесследно исчезла. Надо думать, что она совсем и не возникала, а все отнесенное к ней должно по-прежнему относить к боярской думе. Но во второй половине XVII в. возникает новая судная коллегия, известная под именем Расправной палаты. Об этой палате известно было исторической литературе и до исследования проф. Сергеевича. Проф. Н.П. Загоскин и почти одновременно с ним проф. В.О. Ключевский отметили, что с 1681 г. упоминается боярская коллегия "у расправных дел", позднее получившая название Расправной палаты. Оба они согласно указали, что это постоянное учреждение возникло из прежних временных комиссий для заведования Москвой в отсутствие государя. Во время нередких отлучек государей из столицы временные комиссии принимали доклады из приказов и о важных делах посылали царю в "походъ", а по прочим "чинили указъ, по которымъ мочно" (Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884. Гл. II. С. 17). При частых отлучках царя Алексея в подмосковные дворцы и монастыри такие временные комиссии сделались почти обычным текущим явлением и естественно перешли в постоянное учреждение. С другой стороны, оказалось весьма целесообразным уменьшить значительный приток докладов из приказов государю и боярам и тем предотвратить накопление дел в думе. Таким отвлекающим учреждением и явилась Расправная палата, куда и стали направлять приказные доклады по спорным судным делам. Проф. Сергеевич хочет изменить эти наблюдения лишь в том, что отодвигает возникновение постоянной боярской коллегии к концу первой половины XVII в. и находит, что такая постоянная коллегия известна уже Уложению, и в этом смысле толкует вышеуказанную ст. 2 гл. X Уложения. Но такое толкование едва ли может быть принято. Упомянутая статья говорит о представлении докладов из приказов "государю царю и великому князю и его государевымъ бояромъ, околничимъ и думнымъ людемъ" и далее предписывает боярам и думным людем "сидети въ палатъ и по государеву указу государевы всякiя дела делати всемъ вместе". Хотя здесь упомянут термин "палата", но он обозначает место заседаний думных людей, а не учреждение, выделенное из состава думы, так как статья говорит о всех думных людях. Кроме того, в Расправной палате государь не заседал, а в статье идет речь о докладе государю. Такое несоответствие не могло ухорониться от внимания проф. Сергеевича, но он объясняет это "недостатком редакции" (С. 441). Он заметил и другую непоследовательность Уложения: если в Расправную палату восходят все спорные дела из приказов, то туда же следовало бы направить и челобитья на отказ в правосудии; а между тем по Уложению предписано "о томъ бити челомъ и челобитныя подавати государю" (X, 20), а не в палату. Такие резкие недостатки редакции проф. Сергеевич склонен объяснить неуменьем согласовать вновь возникающее учреждение с остатками старины (С. 441, 444). Но в то же время признает, что ст. 2 нельзя рассматривать, как "чистую новость; она только формулирует прежнюю практику" (С. 446). Нельзя не признать последнюю догадку гораздо более вероятной. Прежняя практика знала только доклады государю и боярам, а совсем не постоянной судной коллегии.
Литература
Сергеевич В.И. Древности русского права. 3-е изд. СПб., 1908. Т. II. С. 384 - 517; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 4-е изд. СПб.; Киев, 1905. С. 162 - 178; Загоскин Н.П. История права Московского государства. Казань, 1879. Т. II; Ключевский В.О. Боярская дума Древней Руси. 3-е изд. М., 1902 (с гл. VII и до конца); Лихачев Н.П. Думное дворянство в боярской думе XVI ст. // Сб. АИ. 1896. Т. VI; Богоявленский С. Расправная Палата при боярской думе // Сб., посвящ. В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 409 - 426; Веселовский С. Две заметки о боярской думе // Сб., посвящ. С.Ф. Платонову. СПб., 1911. С. 299 - 310; Савва В.И. 1) Заметки о боярской думе в XVI в. // Сб. статей в честь М. К. Любавского. Пг., 1917; 2) О посольском приказе в XVI в. Харьков, 1917. Вып. 1.
ЗЕМСКИЕ СОБОРЫ
Земские соборы в Московском государстве являются формою соучастия населения в обсуждении и решении некоторых важнейших вопросов законодательства и управления. Но что это за форма соучастия, как она возникла и развивалась - эти вопросы не находят согласного решения в исторической литературе.