Акимов идет с важной миссией и мрачно волнуется. Его очки сидят на твердом длинном носу как-то особенно правильно, увесисто. Случилось нечто очень важное: вчера, гуляя в сумерках по городскому саду, он заметил свою сестру с Лессом. Оба шли по боковой сырой дорожке, где никто не гуляет и где даже не посыпано щебнем. Его они не видели, но он их различил ясно. Домой он пришел раньше обычного, нащупал, нет ли письма -- и ждал сестру. Она вернулась минут через десять, ей было неприятно, что он пришел до нее. Ее глаза блестели, от нее несло весенней сыростью, она долго сидела у темного раскрытого окна. Он ничего не сказал ей, ночью приготовлялся как говорить и теперь с утра шел к Лессу.
Лесс занят в аптеке. Акимов входит по ступенькам, поднимаясь над улицей, и думает, что теперь его видят все, весь город.
В аптеке у стены сидят ожидая две крестьянки, одна с ребенком. У них такое выражение лица, какое можно встретить только в приемных докторов, в аптеках и в мещанских управах, где выдают паспорта. Лесс в очень коротенькой, как будто детской курточке сосредоточенно и умно взвешивает белый порошок на дрожащих, пугливых весах. Увидев Акимова, он делает очень ласковую улыбку и говорит с польским акцентом:
-- Очень неприятно вас встретить. Надеяться, никто не болен?
Акимов, не здороваясь, точно и твердо произносит:
-- Никто. Я желаю говорить с вами.
-- Один момент, -- отвечает Лесс и поправляет выбившуюся из детского рукава манжету. -- Присядьте у нас.
Акимов садится рядом с крестьянками, но старается, чтобы его лицо не приняло аптечного выражения.
-- Если кого из знакомых, -- говорит Лесс, смущенно облизывая этикетку, -- встречаю у нас, всегда говорю: очень неприятно видеть. Потому что действительно, что же приятного в аптеке?
От его голоса и даже акцента несет дорогой профильтрированной карболкой.