-- Тригонометрия.
Он свистнул.
-- Нет. Ни за что не угадаете. -- Он поднял палец, который показался мне как бы менее отощавшим, и прибавил несколько тише: -- Катехизис.
-- Что? -- изумился я.
-- Я перехожу в православие. Чему удивляетесь? Почему сие важно, в-третьих? Штука в том, что еврейский Бог с большой седой бородой меня уже не удовлетворяет. Я, конечно, его уважаю, но он мне не ретивит сердца.
-- Чт о сердца?
-- Не ретивит. Разве не говорят так? Все равно. Почему сие важно, в-четвертых? Я перехожу в православие, и отец Павел велел вызубрить катехизис. Вот! -- он хлопнул по книге. -- Я хожу к нему, и мы занимаемся. Очень хороший старик, но только...
Либович замялся и не объяснил, что, собственно, он имеет против отца Павла. Дождливая, злая, несправедливая осень продолжалась. Изредка выпадал легкий робкий снег и тонул в грязи. О солнце все давным-давно забыли и не верили, что оно вообще существует.
-- Как ваш катехизис? -- насмешливо окликнул я однажды Либовича.
-- Какой? -- спросил он, подавая руку.