-- Где была все время? -- спросил он, не заметив ее слов.
Она махнула рукой небрежно и уныло. Тоску и скорбь прожитой жизни выражал этот жест.
-- В разных местах. В Париже большей частью. Два года гувернанткой была. Операцию делали, чуть не умерла. Разное. У меня...
Она хотела что-то ему сказать, но замолчала.
-- Не сладко в гувернантках, -- произнес он, и нельзя было разобрать -- спрашивает ли он, или, может быть, смеется. -- В гувернантках, говорю, не сладко.
Его лысина поблескивала от света лампы. Мешки под глазами напухли.
-- Старый приказчик, -- подумала невольно жена, и ей стало жаль его и себя за то, что так подумалось.
Глинский говорил, как будто думал вслух:
-- К черту трахнулась вся жизнь. Пропала даром, за грош, за яичную скорлупу. Давно надо было себе пулю в лоб пустить. Сил не было, дурак...
Он не повышал голоса, не жаловался, как будто говорил о неважном.