Я приехал в чужой город, где говорили на языке, которого я не знал. После ряда дождливых дней наступили восхитительные голубые дни, с золотом, дни северного лета, которое всегда меланхолично даже в минуты своего высшего напряжения. Прекрасный, старый город, который давно уже закончил свою историю. Его дома, улицы и площади теперь жили безбольной жизнью, безмятежно идущих часов. Все, что когда-то волновало людей, их трагедии и их любовь, их мечты и их будни теперь окаменело и застыло -- мы называем это "стилем". Ряды поколений как будто жили только для того, чтобы дать такой, а не иной разрез окну, оставить такую-то брошь, создать такое-то соединение красок. В своеобразном характере короткой линии заключена смерть рыцарей, прозябание рабов, страсть женщин. Их шумное, непрочное, непонятное существование вылилось в "стиле", и медленно течет в веках безбольная жизнь, не подверженная законам солнца, таинственно связанная с луною. Медленно просочится эта жизнь в поры вечности и растворится в туманах вселенной.
Я шел по улицам, очарованный и тихо потрясенный, и влюбленный в камни и небо, и сады, и в каждую мимо проходящую девушку. Со старинной угловатой башни, которая носила название, чуждое моему слуху, каждые четверть часа плашмя падала на город тягучая, неторопливая мелодия. Словно жалоба, уже потерявшая надежду и примиренная. В полдень жалоба звучала очень долго и как будто высказывалась до конца, чтобы замолчать навсегда. Но через четверть часа оказывалось, что остались еще кусочки, не все сказано или не все поняли, -- и опять мелодия плашмя падала на улицы старого города.
Хорошо было сидеть на скамье сквера, слушать непонятную речь, видеть покойные, приветливые лица со светлыми волосами. Я пристально смотрел в глаза девушкам, они оборачивались и улыбались мне.
-- Прекрасный город, -- говорил я себе, -- какой прекрасный город.
У меня не было забот, я был здоров, молод, свободен -- с красной башни падала старая мелодия, стояло летнее утро, на другом тротуаре я увидел ее.
Она была в белом платье, как обычно носили здешние девушки. Узкие рукава блузы были прозрачны, и сквозь них просвечивали тонкие, длинные, розовые руки. У нее были совершенно светлые, густые, вероятно, очень нежные и тонкие волосы, брови и ресницы тоже были очень светлы, глаза голубые и красные, красивые губы казались припухлыми. На плечи была накинута шаль, дугой свисавшая по спине. Маленькие ноги в высоких желтых туфлях ступали бодро, легко, чарующе красиво -- как ходят только девушки в девятнадцать лет. Еще я заметил, что пряжка белого лайкового пояса сидела несколько криво и рукава прозрачной блузы на сгибе локтя отставали и местами кружево их было надорвано.
Я посмотрел на нее, она обернулась. Я остановился, она улыбнулась. Я перешел на другой тротуар.
Я шел за ней и думал: должно быть легкодоступная девушка, полушвейка, полупроститутка. Но она хороша, у нее прекрасная походка, гибкое тело и густые, вероятно, нежные волосы. Она улыбается первому встречному: сразу видна птица...
Я приехал из другой страны, и не знал, что можно улыбаться просто потому, что дожди прекратились и светит солнце. Я не знал этого.
Так шли мы минут пять. Она остановилась у витрин, быть может, намеренно. Я видел, как отстают у сгиба локтя ее узкие, прозрачные рукава, перегонял ее и решал, подбадривая себя: