Мы рассказали ему, что знали. Леля Машурина, курсистка, часто бывавшая в нашем обществе, рано утром найдена мертвой. Она с вечера почувствовала себя дурно. Вероятно, разрыв сердца. Такая скромная, молодая -- кто бы мог поверить? И как странно: два года назад тоже неожиданно умерла ее подруга блондинка Солен!
Гурвич качал головой, слушая. Карманы его брюк оттопырились, и был виден краюшек желтой материи; выше бальных туфелек с бантиком выглядывали тонкие шелковые дорогие носки.
-- Вот история! -- говорил он, пораженный и опечаленный. Кок волос, как петушиный гребень, двигался над его узким, с краев резко срезанным лбом.
Принесли чай. Это развлекло. Вспоминали бедную Лелю уже как прошлое.
-- Вот вы от нее избавились, -- сказала хозяйка, очень полная дама, не пропускавшая ни одного концерта. -- Ведь Леля вас терпеть не могла.
-- Она ненавидела меня, -- живо отозвался Гурвич, грустно улыбаясь. Как будто то, что покойница его ненавидела, придавало ему интерес, приобщало к неожиданному происшествию.
-- А почему собственно? -- спросил Лапин. -- Между вами произошло что-нибудь?
Гурвич ответил. Снова показались и сияли его крепкие белые зубы.
-- Ничего между нами не было. Никогда мы не разговаривали. Но я понимаю причину.
Он скривил, облизывая, губы и отставляя стакан с треугольной салфеточкой под блюдечком, продолжал: