Он перевернул страницу и продолжал дрожащим голосом:
-- Грызет меня тоска за мое сердце, не может быть спокойно ни день, ни ночь. Буду мучить и плакать, если отгонишь прочь.
-- Кш!.. -- печально сказала старуха и стала ловить курицу.
У Даши показались слезы, она не отирала их и смотрела, как листочек бумаги быстро покрывался черненькими непонятными значками, которые имели такой печальный смысл.
-- Душа моя сирота, -- продолжал писатель и тоже заплакал близорукими косенькими глазами, -- душа моя сирота, а слезы у Бога записаны. Все уйдет и ничего за мной не останется, только не забуду тебя навеки и никогда.
Две слезы одна за другой упали на черные непонятные значки и расплылись.
-- Ай, -- вскрикнула Даша.
-- Даже лучше, -- всхлипывая, успокоил писатель, -- подумает, что это ты плакала, -- и, вынув из кармана летнего коричневого пальто грязный платок, начал сморкаться.
-- Это я пишу уже за двадцать пять копеек, -- пояснил он, -- но я буду считать тебе как за десять.
Тут я заметил, что старуха тоже плакала, и ощутил в горле сладкие колючие слезы -- первые слезы отвергнутой любви...