-- Вы не поняли ни одного слова из того что я пишу. Зачем мы вместе? Что нам делать? Я говорю, я пою о красивом свободном теле, о вольных движениях, о вдохновении поз и жестов. Как слова и мысли -- так должны быть свободны и горды наши движения, походка, улыбки. Тело наше цветет, как цветок, не боится солнца, света и... Но вы ничего, ничего не понимаете.
-- Я понимаю.
-- Зачем мы вместе? Мы говорим на разных языках. Я знаю и чувствую радость плоти, и мудрость вашей бабушки для меня скучна и невыносима. Что ж, оставайтесь вы у бабушки. В конце концов там уютно и спокойно.
Она ушла, глотая соленые слезы, спустившись по лестнице и перебрав ступени теми же нежными робкими и молчаливыми ногами... А на этой лестнице -- здесь гостиница -- подобное случалось редко.
* * *
Через два года они снова встретились. У поэта, несмотря на молодость, голова была в седых волосах, и это его красило. Жил он также в гостинице, но в более дорогом номере, и потому подниматься к нему надо было уже невысоко.
И она поднялась, перебирая ступени, и ноги ее, двигаясь в шелковой, громко шуршащей юбке, как бы рассказывали о какой-то нарушенной тайне.
-- Боже мой, вы изменились, -- сказал поэт. И ваши волосы -- у вас были прекрасные темные волосы.
-- Я их выкрасила. Разве так не лучше?
Поэт поцеловал ее выкрашенные волосы и грустно сказал: