У него на душе скребли кошки. Один за другим медленно, тяжко ползли дни. Всё казалось тоскливым, ненужным, приевшимся. Служба надоела, небо надоело, Лидия Александровна надоела. Внизу, у ворот бытия, у порога всего существования, сторожил опасный, хитрый, злой враг и отравлял радость. И наяву и во сне мысли об этом чудовище не покидали Фогеля.
Ожидали письма от сестры Лидии Александровны, и его не было: ясно, что его перехватил швейцар и со злорадным смехом бросил в огонь или в помойную яму. Лавочник страшно косился на них, Вязигин не приходил.
-- Ты поговори с ним, -- слезливо советовала жена.
-- И так уж говорю, -- отвечал Фогель: -- почти каждый день разговариваю.
Это была правда. Пётр Алексеевич пользовался каждый удобным случаем, чтобы поправить расстроившиеся отношения со швейцаром.
Он возвращался со службы, медлил в передней и начинал:
-- Ты всё думаешь, голубчик, что я на тебя сержусь. Ничуть. Я не изверг и не разбойник. Я ведь вижу, что ты человек хороший, трезвый... А кстати: мне письма не было? -- как бы вскользь, как бы небрежно спрашивал Фогель.
Швейцар уныло слушал рассуждения барина; лицо его бледнело с каждым днём, худая козлиная бородка как будто делалась ещё реже.
-- Не было письма, -- глухо отвечал он.
-- Для чего мне сердиться? -- миролюбиво продолжал Фогель: -- другой на моём месте пошёл бы жаловаться. У моего друга, полковника Вязигина, очень много знакомств, и если он захочет кому повредить, так уж повредит. Но почтенному старому человеку не для чего вредить. Нам надо жить в согласии и никого не обижать... Так не было письма?