-- Нет, не было, -- однозвучно отвечал швейцар и не поднимал глаз. Это казалось подозрительным.
-- Дело в том, голубчик, -- словоохотливо продолжал Фогель: -- что я жду очень важного письма. Такое важное, что я за него дал бы полтинник, если бы, например, кто-нибудь нашёл его и принёс...
Швейцар понемногу терял способность бороться; он стоял и шевелил губами. Петру Алексеевичу казалось, что он читает в его лице угрызения совести, и усиливал увещения.
-- Не было письма, -- уныло отвечал швейцар и неожиданно со стоном вдыхал воздух.
Так продолжалось несколько дней. Возвращаясь однажды со службы, Фогель заметил, что у подъезда стоит жена швейцара и как будто кого-то тщательно высматривает. Увидев подходившего Фогеля, она сейчас же шмыгнула в подъезд, и когда Фогель отпер дверь, ни её, ни мужа не было. С этого дня жена швейцара повторяла тот же маневр. Было очевидно, что враги начали хитрить и принимать меры предосторожности.
Четыре дня Фогель не видел швейцара. На пятый Пётр Алексеевич нарочно сделал крюк и вернулся домой с другой стороны и на двадцать минут позднее. Он знал, что мясо будет пережарено и невкусно, а оттого, что он будет обедать позднее обычного, разболится голова. Но он пожертвовал всем этим. Жена швейцара, караулившая у подъезда, не видела, как он подкрался, и обернулась только тогда, когда сзади себя услышала шорох. Она вздрогнула, сделала движение, чтобы побежать, но было уже поздно. Фогель быстро вошёл в подъезд и застал своего врага врасплох. Враг сидел у столика, уныло потупив голову, и горестно рассматривал свои истоптанные валенки. Он поднял голову и встретился глазами с Петром Алексеевичем. Явный испуг и даже ужас выразился на его бледном лице.
-- Здравствуй, голубчик, -- весело проговорил Фогель и сделал вид, что очень спешит к себе, но что вот радость неожиданного свидания его задерживает.
-- Давно не виделись. Всё хвораешь? Нехорошо. Очень нехорошо хворать. Который тебе год?
-- Пятьдесят четвёртый, -- ответил швейцар, с трудом поднявшись.
-- Ну, это ещё не старость. Ещё поживёшь. Вот только побледнел... Что? Работы много, по ночам вставать надо, -- понимаю. Ну, что делать. Главное, чтобы совесть была спокойна. Мне не было писем?