Она лежала на широком диване, лицом к стене, вытянувшись во весь рост, и длинные худые ноги касались брошенной гитары. Актриса не шевелилась, и вся ее поза выражала злобную холодность женщины, которая осталась неудовлетворенной.
Он сидел, согнув углом ноги, и говорил, проводя рукой по своим низко остриженным волосам. Огонь в печке перестал метаться и деловито жрал красные дрова. Глаз привык к полутемноте; горестно стучало, устав, сердце.
-- С детства женщина представлялась мне возвышенной, благородной, каким-то идеалом. Но женское тело я долгое время не мог без отвращения видеть. Однажды в деревне я подсмотрел как купались пять девушек и упал в обморок. Ты слушаешь, Надя?
Актриса не пошевелилась. Офицер волнуясь продолжал:
-- Трудно объяснить, но женское тело представляется мне очень низменно устроенным; меня волнует несоответствие. Воображаешь совсем другое... Не о красоте речь, а обо всем устройстве тела. Самая удивительная красавица жалка, мизерно гола... Лицо женское красиво, полно выражения, если даже неправильно. Но тело, грудь, ноги -- это просто насмешка над женщиной...
Он отошел от дивана и стал глядеть на притихший огонь печки.
-- До сих пор не могу примириться. Чем больше люблю женщину, тем глубже чувствую. Неужели, действительно, она так мизерна, обижена, похожа на тех девок, которые купались у нас в имении? Думаю: как сама не видит? Зачем показывает себя? Мне и жалко, и гадливо. Голое женское тело гнусно... гнусно...
Он несколько раз с глубоким убеждением повторил это слово.
-- Когда увидел тебя, уж я знал что случится. Помнишь, я сказал: не хочу тебя. Но это я хитрил. Не надо было меня будить. Только с проститутками я мужчина, потому что не думаю о них -- мне безразлично. Когда ласкаю тебя, мне представляется, что делаю тебя проституткой -- прости, пожалуйста.
Он подошел и наклонился над диваном, пытаясь заглянуть ей в лицо.