-- На днях я разведусь с моей женой. Это решено бесповоротно. Сегодняшний день я провел в хлопотах. Как только это случится, начнется новая жизнь.
Он, прищурившись, посмотрел на Липшица.
-- Вы точно знали в какой важный момент моей жизни приходите. Я имел несчастие уйти от религии моих отцов, -- как бы вскользь обронил Слязкин, -- по "их" бумагам я православный, но жива моя душа и жив дух во мне...
Липшиц глядел на взволнованное лицо хозяина и проговорил, грустно и иронически улыбаясь:
-- Самое прекрасное то, что люди умеют падать.
-- И подняться!.. Да благословит вас Бог! -- ответил Михаил Иосифович -- Жива моя душа, не погибла в лупанариуме жизни. Я вам должен показать что-то ...
Оба прошли в небольшую спальню хозяина. По случаю воскресенья Катерина зажгла у барина лампадку перед запыленным образом, и красноватый задумчивый свет освещал комнату. Липшиц быстро глянул на хозяина, но тот, казалось, ничего не замечал. Торопливыми движениями рылся он, присев на корточки, в платяном шкафу, выгружая старые платья, узлы, тряпки и всякий хлам. Наконец он выпрямился удовлетворенный и взволнованный. При мягком свете лампады гость рассмотрел, что Слязкин держит в руках большой кусок желтоватого полотна. Михаил Иосифович развернул этот предмет, и Липшиц увидел черные полосы еврейского молитвенного одеяния.
-- Мой отец молился в этом... Он был простой честный еврей и если бы он знал... если бы почувствовал, что его сын когда-нибудь... его сын... то убил бы меня. Это моя святыня.
Он мял в руках старое полотно, пахнущее чем-то восточным, и при красноватом свете, льющемся сверху, блеснуло серебряное шитье.
-- Я не смею прикоснуться к этому, -- продолжал Слязкин, -- пока все во мне не очистилось. Но клянусь вам, что я буду похоронен на нашем старом кладбище в моем родном городе рядом с отцом и этот священный саван будет обвивать мой труп.