-- Н-дэ, -- неопределенно ответил батюшка.
-- Только в первый. Потому что уже на второй день Адам начал гоняться за женщиной.
-- Земное земному, -- проговорил священник.
-- Положительно я любуюсь вами, -- продолжал Слязкин. -- Так и вижу вашу супругу. Это наверное чудесная женщина.
-- Попадья-то? -- живо подхватил батюшка, и его могучее лицо, в полтора раза больше обычного, осветилось добродушной улыбкой. -- Попадья? Она хорошая; это вы обстоятельство заметили. Хорошая попадья. Пожалуй, ширше меня будет.
-- А! -- крякнул больной. -- Удивительно!
Он хотел было по инерции заговорить о будущей русской литературе, которая начнет воспевать женщину-христианку, но батюшка, введенный в заблуждение его бритым лицом, перебил вопросом:
-- А вы сами из артистов будете?
Узнав, что перед ним человек университетской науки, батюшка заговорил о смертной казни, решив, что это самая подходящая тема:
-- Мода теперь на смертные казни пошла, -- заявил он громогласно. -- Также и мне пришлось одного смертника напутствовать. Полковой я, в полку служу. "Вот, батюшка, говорят мне, напутствуйте благословением креста, вышло у нас такое". Хорошо. Захватил в карман яблочко и пошел к нему, в камеру, значит. Хорошо. Вхожу. Ничего, сидит такой, лицо даже, скажу, благонравное, беспокойствия в глазах не заметно. "Батя, говорит, не желаю я ни про что слушать. И креста не поцелую". -- "Не надо, милый, не буду. Зачем крест?" -- "И не разговаривай". -- "Милый, не буду. Зачем разговаривать? А яблочко хочешь, милый?" -- "Яблочко, давай".