-- Когда вы вошли я подумал: что может быть в таком упитанном теле и в такой грубой, извините меня, оболочке? А между тем вы принесли мне яблочко.
-- Ндээ... -- промычал священник.
-- "Зачем разговаривать? Не надо разговаривать. И креста тоже не надо. А яблочко хочешь?" -- "Яблочко давай!" Ведь этот смертник -- я.
-- Еще поживете. Что уж вы так? -- утешил священник.
-- Я -- этот смертник. "А яблочко хочешь?" -- "Давай яблочко". О, Боже мой, Боже...
Слязкин через пух нащупал головой края старой книги, засунутой под подушку, и продолжал:
-- Я искушал Бога. Я просил Его послать мне час испытания. Потому что не могу дольше жить в позоре и на дне темной ямы. С головы до ног я выпачкан, батюшка. Я ничуть не брежу. Наклонитесь, батюшка, чтобы я мог поцеловать вас.
-- Отчего же? Облобызаемся, -- с готовностью отозвался священник и грузно наклонился над больным.
Голубые детские глаза, которые совершенно не гармонировали с морщинистым древним лбом, доверчиво глядели на священника.
-- Я чувствовал, что увижу вас, -- сказал приват-доцент с необыкновенным убеждением и прищурился. -- Я именно о вас думал.