-- Возможно, -- ответил батюшка нисколько не недоумевая, потому что не задавал себе вопросов, и в три приема поцеловал лежащего, словно дрова рубил.
В этот момент женщина в золотых очках и строгим добрым лицом ввела Яшевского. Кирилл Гавриилович остановился в дверях, полагая, что не туда попал. Он не любил больных, мертвецов, священников, запах карболки, считая все это обидным напоминанием о чем-то неприятном. Батюшка склонил свою огромную голову, которая была в полтора раза больше обыкновенной, и великий человек увидел Слязкина.
-- Кирилл Гавриилович! -- радостно воскликнул тот. -- Полюбуйтесь на меня. Я смертник.
Яшевский, злясь на своего друга за то, что тот навязал ему неприятную ему обстановку, кисло ответил:
-- Я был занят срочной работой. Через две недели вы выздоровеете. Зачем устраивать себе такую рекламу?
Бедный Михаил Иосифович надеялся, что встреча будет иной. Впрочем, всю жизнь он так ошибался. Ему постоянно казалось, что когда увидится с тем или другим, -- произойдет глубокий, задушевный разговор, который все выяснит и окончательно сблизит беседующих. Несколько десятков лет тосковал он по такой беседе, и ему думалось, что теперь она наконец состоится. Но философ был такой же, как всегда, даже холоднее обычного. Скорбь ущемила обожженное сердце Слязкина.
-- Я только вас одного хотел видеть, -- сказал он, горестно разочарованный и мягко упрекая.
-- Прекрасно. Но ведь вы здоровы. Впрочем, что с вами произошло? -- ответил великий человек.
-- Они желают изъявить при двух свидетелях свое духовное распоряжение, -- вмешался батюшка.
Яшевский принужден был взглянуть на священника снизу вверх, так как был значительно ниже ростом. Это тоже обозлило его: он не любил людей, которые были выше его.