-- Уеду куда-нибудь ночным поездом... Ага! Уеду в тот монастырь, -- решил он. -- Как он называется?
Сердце заныло предчувствием страшной беды, которая разразится над ним, в случае, если не припомнить названия. Он шел, волоча по тротуару свою огромную саблю; теперь она не гремела, потому что попадала в пелену мягкого свежего снега.
-- Всесвятский, нет... погодите... -- сказал в тревоге Щетинин и почувствовал, что мучительно вспотел. -- Ну да... Нововратский! -- подсказали сбоку.
Он облегченно вздохнул, хотел повернуть в боковую улицу, и вдруг опять очутился в своей спальне.
-- Конец, -- сказал себе Щетинин. -- Не могу выйти.
Он прислушался: голоса не исчезли, а только где-то спрятались и говорили, точно из подземелья. Они продолжали беседовать о том, как теперь устроится жизнь Александра Александровича: он будет самый обыкновенный сумасшедший в больничной одежде, к нему будут приходить на свидание друзья и Надежда Михайловна...
-- Поеду к его вы-ству, пусть заступится, -- подумал офицер. -- Я никому не мешаю. Я выздоровею. А в больнице они меня замучат.
Щетинин представил себе, как шутливо скажет высокопоставленному лицу:
-- Ваше вы-ство, я немного сошел с ума от злоупотребления счастьем.
Снег продолжал падать. Низкий свод коридора опустился над его мозгом. Часть мыслей была занята тем, что он скажет его вы-ству, а другая тем, что не дойдет и кто-то, вернув с полпути, швырнет его обратно в спальню. Обе части мозга думали самостоятельно, и чтобы они не перепутали, он принялся размахивать правой рукой в одну сторону, а левой в другую. Это было нелегко, он сбивался, и страх охватывал его. Робко всматривался он, опасаясь увидеть темные окна без занавесей, круглый стол и диван; но видел падающий снег и ряд темных домов; они сливались со стенами коридора, прорезанного во вселенной, по которому отныне он должен двигаться, как крот. Он озирался, отыскивая сани, и думал, что если сядет, то его уж не вернут с полдороги.