-- Вы здесь? -- пренебрежительно сказал он голосам и ответил самому себе: -- Зде-есь.
Сквозь туманную пелену падающего снега он различил в конце воображаемого коридора извозчичьи сани. Там небо было совсем низко и, казалось, коридор, прорубленный во вселенной, уж не имел никакого выхода; было страшно войти туда, потому что не выберешься обратно.
-- Извозчик! -- крикнул он хрипло и помахал рукой. Но от этого перепутал движения и потерял равновесие обеих половинок мозга. -- Извозчик, -- повторил он совсем тихо, потому что раньше, чем произнес второй слог, увидел себя стоящим в спальне у круглого стола.
-- Застрелюсь, -- сказал он. -- Нет никакой возможности жить. Голоса и все такое. Застрелюсь, к чёрту.
Щетинин стал припоминать, какие дела надо уладить перед смертью. Казалось много -- целая куча, но когда стал припоминать вышло, что надо написать два письма: к старшему брату полковнику в Польшу и к Надежде Михайловне. Все остальное легко обрывалось и не нуждалось в том, чтобы быть законченным.
-- Этого не может быть, -- подумал Александр Александрович. -- Что-нибудь не так.
Он вспомнил Зорьку, любимую кобылу -- трехлетку, и обрадовался, что нашлось еще дело. "Пристрелю ее", -- решил он.
Опять надо было выходить под неестественное, низкое небо, которое давило сердце тоскою и предчувствием всех бед. Сунув заряженный револьвер в задний карман брюк, Щетинин вышел, стараясь не думать о страшном небе. Так же падал снег, как будто это были одни и те же снежинки, которые только делали вид, что падают на землю, а на самом деле висят между небом и землею, кружась вокруг фонаря. Александр Александрович пошел в глубь длинного двора к конюшням и оглянулся, чтобы посмотреть на флаг; его не было.
-- Сняли, -- подумал он. -- Беда. Переворот не удался. Династия осталась.
По счастливой случайности дверь в конюшню была открыта настежь, и на полке стоял зажженный фонарь, очевидно, забытый Виталием. Запахло теплым навозом, который сейчас же вызвал представление о другом запахе -- черемухи в цвету; заломило голову ниже темени, и все заволоклось сизоватым туманом. Теперь уж никак нельзя было знать, что совершается наяву и что -- в бреду.