Слязкин писал Кириллу Гаврииловичу, на Волгу, восторженные письма:
"Предчувствие меня не обманывало: положительно для меня занялась заря новой жизни. Вы скоро узнаете тайну, которая буквально ошеломит вас. Судьба моя определилась навеки. Между прочим, и здесь, и в глухой провинции я говорил о вас, с той любовью, которую вы неизменно заслуживаете, и всюду ваше имя вызывало живой интерес. Я бесконечно радуюсь этому, как за наше общее дело. Новый пророк первым делом благословит женщин, ибо он войдет через ворота красоты".
Еще через две недели Михаил Иосифович покинул Вену и проездом в Палестину -- остановился в Интерлакене.
Здесь он познакомился с католическим епископом. Это был дородный упитанный господин с крупным жирным лицом, без малейших острых углов. Он был похож на большую голую жирную гусеницу ивового древоточца. Беседовали они на французском языке и быстро сошлись. Умный епископ почуял в своем русском друге живую, жадную душу. Казалось странным, но на земле у Слязкина не было более близкого существа, чем этот рыхлый, близорукий человек, фамилию которого он поминутно забывал. Часто бродили они вдвоем, и иностранцы дивились странной паре.
Слязкин рассказывал епископу про Колымову, едва сдерживая слезы волнения.
-- Я не расстаюсь с ее портретом ни на одну минуту, -- сказал он. -- Она всюду со мною, я везу ее в Палестину. Я сейчас вам покажу.
Он живо поднялся к себе в номер и вернулся с портретом.
-- Что за удивительное лицо! -- начал Слязкин закрыв глаза, словно собирался петь. -- Светлый ангел поцелов... ммэ...
Вдруг, к величайшему изумлению епископа, приват-доцент вырвал из его рук карточку и трижды энергично плюнул:
-- Тьфу! Тьфу! Тьфу! Это совсем не та. Действительно, в Вене я вставил в эту рамку другую карточку. Представьте себе: эта девушка была моей невестой! Я спасся в последнюю минуту, но эта история стоила мне свыше двухсот крон. Когда явится новый пророк, -- а он уже бродит вокруг на цыпочках, -- он первым делом проклянет женщин, извините меня, пожалуйста.