Я слышал, что все, кончая реальное училище, уезжали, но не представлял себе этого. Теперь вот Юрий едет.
-- В Петербург?
-- Да. Если бы я мог достать там занятий. Маме будет тяжело посылать мне. -- Значит: он вовсе не ненавидит всех нас, называет ее мама, заботится, чтобы ей не было тяжело. "Он добрый -- кричало что-то в моем мозгу: он добрый, а я проклят!"
Сделалось холодно на лбу у самых волос. Я начал быстро говорить.
-- Иногда я совсем не могу уснуть. Снится, что не сплю. Я все слышу: как тикают часы, как ты приходишь, но не могу пошевелиться. Зачем я собираю коллекцию жуков? Я отравляю бабочек бензином -- этого нельзя делать, нельзя. Все должно жить. Завтра я выброшу всю коллекцию. Может быть, я буду художником, но вряд ли знаменитым.
-- Надо и об Оле подумать, -- произнес Юрий и принял таинственный вид, такой же, как при мусульманском кладбище и Красных Свадьбах.
-- Он добрый, -- шевелилось у меня в груди: -- а я проклят.
Вдруг в конце переулка в густой, но воздушной июньской темноте показалась фигура. Мы замолчали, вглядываясь. Почему-то чувствовалось, что фигура направляется сюда, к Балкам.
-- Кто бы это? -- наклонив голову, спросил Юрий.
Нельзя было узнать, пока играла музыка, но как только она замолкла, Юрий сказал: