Философія, культъ разума, вотъ что, по мнѣнію д'Аламбера, составляетъ "вкусъ вѣка". Но, главнымъ образомъ, XVIII вѣкъ былъ занятъ изслѣдованіемъ и разрѣшеніемъ картезіанскимъ методомъ политическихъ и религіозныхъ вопросовъ, оставленныхъ безъ отвѣта предыдущимъ вѣкомъ. Разумъ, примѣненный къ политикѣ, это "духъ законовъ". "Божественныя музы, -- восклицаетъ Монтескье, -- я чувствую, что вы меня вдохновляете. Вы хотите, чтобы я говорилъ только во имя разума: это самое прекрасное, самое благородное, самое тонкое чувство!" И разумъ, по своему объясняющій религію, это духъ энциклопедіи. Такимъ образомъ энциклопедисты могутъ сколько-угодно смѣяться надъ теоріей "вихрей" и спиритуализмомъ Декарта; они все же прекрасно знаютъ и моментами открыто и громко говорятъ о о томъ, чѣмъ они обязаны самому смѣлому освободителю въ мірѣ человѣческой мысли. "Энциклопедія" на первыхъ же страницахъ заявляетъ, что Декартъ "стряхнулъ гнетъ авторитета; этимъ бунтомъ онъ оказалъ философіи болѣе существенную услугу, чѣмъ всѣ тѣ, какія были ею получены отъ его знаменитыхъ послѣдователей". Декартъ освободилъ не только философію, но и вообще всю человѣческую мысль, и ни его предшественникамъ, начиная съ среднихъ вѣковъ, ни его послѣдователямъ не удалось сказать ничего болѣе новаго и болѣе революціоннаго, какъ эти простыя слова: "Я долженъ считать истиннымъ только то, что мнѣ ясно представляется таковымъ".
Итакъ, отнынѣ истиннымъ было не то, что декретировала церковь, какъ въ католицизмѣ; не то, что написано въ библіи, какъ хотѣло протестанство; истиной было только то, что человѣкъ, при свѣтѣ своего сознанія, считалъ истиннымъ.
И эту истину -- это нужно замѣтить -- должны будутъ принять всѣ скептики и сами вольнодумцы, такъ какъ Декартъ началъ сомнѣваться вмѣстѣ съ ними, для того, чтобы заставить ихъ разсуждать вмѣстѣ съ собой. "Чувства обманываютъ, говоритъ онъ имъ, человѣческія мнѣнія противорѣчатъ другъ другу, нельзя точно пронести границу между бодрствованіемъ и сномъ, однимъ словомъ, нѣтъ ничего безспорнаго, за исключеніемъ одного: я, котораго обманываетъ всѣ окружающее, который сомнѣвается во всемъ, я не могу, однако сомнѣваться въ моемъ сомнѣніи, т.-e. въ моей мысли. Сказать -- я думаю, значитъ сказать я существую (cogito ergo sum); и въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія, это непоколебимо, потому что это очевидно для разума". А этотъ разумъ ничѣмъ не отличается отъ частнаго разума вольнодумцевъ, такъ какъ Декартъ рѣшилъ не искать болѣе никакой науки кромѣ той, которая могла бы находиться въ немъ самомъ.
Такъ была провозглашено Декартомъ, въ одно и тоже время и вмѣстѣ съ вольнодумцами, и противъ нихъ (онъ принялъ ихъ скептицизмъ и превратилъ его въ его же противоположность), -- абсолютное господство разума!
Въ слѣдующемъ вѣкѣ былъ сдѣланъ еще одинъ дальнѣйшій и рѣшительный шагъ: сомнѣнія высказаны были на этотъ разъ противъ догмъ церкви; кто же подсказалъ ихъ философамъ? конечно, разумъ.
Честь и слава разуму, уничтожившему ложныхъ боговъ. Брутъ былъ нѣкогда провозглашенъ властителемъ народа за то, что убилъ тирана: восемнадцатый вѣкъ обожествилъ разумъ за то, что онъ низвергъ тиранническаго Бога Израиля и его ложныхъ пророковъ!
Изъ трехъ великихъ принциповъ восемнадцатаго вѣка -- первый природа долженъ былъ родиться среди художниковъ, влюбленныхъ въ прекрасныя формы, и ему воздала честь Италія ренесанса; второй принципъ -- разумъ появился, какъ и слѣдовало ожидать, въ странѣ здраваго смысла и въ вѣкъ, по преимуществу, классическаго разума; что касается терпимости, то она могла быть провозглашена лишь въ дѣйствительно свободной странѣ, т.-е. въ такой, которая не походила бы на Францію Людовика XIV. Въ семнадцатомъ вѣкѣ существовала маленькая страна, гдѣ царила полная свобода мысли и слова; страна, гдѣ Спиноза могъ опубликовать свой смѣлый "Теолого-политическій трактатъ"; Это была Голландія, служившая въ семнадцатомъ вѣкѣ, по выраженію Байля, оплотомъ европейской свободы.
"На мою долю выпало рѣдкое счастье -- пишетъ Спиноза въ предисловіи къ своему "Трактату" -- жить въ республикѣ, гдѣ каждому предоставлена полная свобода думать и вѣрить въ Бога, какъ онъ желаетъ".
Наконецъ, принципъ терпимости нашелъ себѣ самаго лучшаго защитника въ скептикѣ, бывшемъ довольно религіознымъ, "чтобы серьезно говорить о религіи и поддерживать ея права на уваженіе, и достаточно независимымъ въ то же время отъ различныхъ религіозныхъ формъ, чтобы думать, что истина не составляетъ привиллегіи такого-то вѣроисповѣданія или такой-то теологической школы". Въ Голландіи въ это время жилъ человѣкъ, обладавшій достаточной независимостью ума, чтобы перемѣнить два раза религію, и у котораго, въ сущности, было лишь одно твердое убѣжденіе: что никто не можетъ обладать всей истиной нераздѣльно.
Нужно замѣтить, что терпимость всегда связана съ извѣстнымъ скептицизмомъ: примѣръ этого -- Монтэнь, и Бэйль зналъ Монтэня наизусть. Тотъ, кто считаетъ себя обладателемъ абсолютной истины, не можетъ воздержаться отъ извѣстнаго презрѣнія къ людямъ, думающимъ иначе, чѣмъ онъ, что является началомъ нетерпимости.